Страна мужчин (СИ)

В определённом настроении Дженсен был не против, чтобы его подмял и натянул более сильный самец. Он любил силу, и не только в себе, но и в других, ему нравилось изредка ощутить себя беспомощной жертвой — это будоражило и придавало сексу пикантную остроту. Но никогда, даже в самом эксцентричном эротическом сне Дженсену не могло прийти в голову лечь под Мэлвина. Тот однажды попытался забраться на него сам, когда в очередной раз притащил пьяного из притонов Нижней Элои. Дженсен попытался вмазать Мэлвину по уху, что-то гневно прорычав, и тот мгновенно отстал, а наутро вёл себя, как ни в чём не бывало, и ни словом, ни взглядом не выдал того, что было прошлой ночью. Так что Дженсен даже не был уверен, что ему всё это не привиделось спьяну.
И вот теперь, десять лет спустя, оказавшись запертым в собственном доме под надзором Мэлвина, Дженсен вспомнил ту ночь и подумал, что сном она вовсе не была.
Нет, в разговорах с ним — немногословных и больше похожих на монологи, — Мэлвин был всё так же вежлив и вкрадчив, как раньше. Но это была вкрадчивость лисы, пробравшейся в курятник и виляющей хвостом совсем рядом с встревоженной курочкой. Дженсену казалось, что Мэлвин вот-вот высунет розовый язык и оближет им свою длинную острую морду. Он видел лисиц на голограммах, и ему не нравились их глаза. У Мэлвина были точно такие же.
После первой недели заключения Дженсена Мэлвин немного расслабился, хотя и не перестал ждать от него подвоха. Пистолет он теперь держал, опустив дуло к полу, и, случалось, болтал минут десять, прежде чем забрать поднос и уйти. Он рассказывал Дженсену, что тот может ни о чём не беспокоиться — дела в доме идут прекрасно, а заказчику по новому проекту он сказал, что Дженсен консультирует Центр Гражданской Дисциплины по какому-то сверхсрочному запросу, и теперь из Заповедника точно пикнуть не посмеют, пока Дженсен не объявится сам.
— Я вас прикрою, господин, не волнуйтесь, — говорил Мэлвин и улыбался ему снисходительной, понимающей улыбкой, а потом опять спрашивал, не нужно ли ему что-нибудь, и, может быть, всё-таки принести голограф?
Но вся эта любезность была наносной. Игла транквилизатора по-прежнему зорко смотрела на Дженсена, и никаких поблажек, ничего из того, что Дженсену действительно было нужно, Мэлвин ему не давал. Спустя несколько дней, когда Дженсен успокоился достаточно, чтобы говорить с ним, не пытаясь одновременно задушить, он сказал Мэлвину, что хочет позвонить. Мэлвин спросил, куда. Дженсен сказал, что это не его дело, и Мэлвин возразил, что господин глубоко заблуждается.
— Ваш отец велел мне заботиться о ваших нуждах и следить, чтобы вы не сделали ничего неблагоразумного, — пояснил он, и жёсткие нотки, зазвучавшие в его голосе, заставили Дженсена внутренне вздрогнуть. Это было совершенно непохоже на того Мэлвина, которого он знал десять лет. — Если вы хотите позвонить мистеру Эклзу, я вас соединю. В противном случае…
Дженсен послал его к чёрту, и Мэлвин, поклонившись, вышел, пятясь и по-прежнему целясь в Дженсена из пистолета.
В конце концов Дженсен сдался и попросил голограф. Он хотел перечитать те книги, которые они обсуждали с Джаредом — так он стал бы хоть немного ближе к нему. Мэлвин выполнил его просьбу, но Дженсен быстро обнаружил, что в базе данных нет ни одной книги, которую они читали с Джаредом. Дженсен потребовал у Мэлвина закачать на голограф «Утопию» Мора. Мэлвин отказался.
— Какого хрена ты себе позволяешь? — спросил Дженсен, закипая, а Мэлвин невозмутимо проговорил:
— Если вы будете гневаться, господин, мне придётся сообщить господину Эклзу о вашем неблагоразумии.
И это была универсальная угроза на все случаи. Дженсен знал, что если Мэлвин воплотит её — если донесёт или просто наврёт отцу, что Дженсен начал буянить, — его запрут в Центре Гражданской Дисциплины. И тогда ему точно конец.
Мэлвин понимал это тоже, а потому издевался над ним в полную силу. Однажды, забирая поднос, он окинул Дженсена медленным, цепким взглядом и сказал, что господину пора сменить одежду. Это была правда — Дженсен уже неделю не вылезал из рубашки, в которой ездил ещё в Нижнюю Элою, она провонялась его потом и запахами Клоповника, но он почти не ощущал их. Мэлвин предложил ему переодеться, и Дженсен, не чуя подвоха, стащил с себя рубашку и джинсы вместе с трусами. Он не стеснялся Мэлвина, и даже не потому, что они неоднократно спали вместе, а скорее потому, что больше не воспринимал его как возможного партнёра, как мужчину — Мэлвин был для него сейчас асексуальным, почти бесполым существом. Поэтому он без малейшего смущения сбросил перед ним одежду и привычно свалил кучей на полу, но тут Мэлвин, вместо того, чтобы подобрать её, сказал:
 
— Простите, господин, но я не могу наклониться, так как не уверен в вашем послушании. Вы не могли бы подать мне вашу одежду сами?
Как он сказал? «Послушании»? У Дженсена дёрнулся кадык. Но он тут же сказал себе, что это просто глупо, и, наклонившись, сгрёб свою одежду в охапку. Делая это, он чувствовал взгляд Мэлвина у себя на спине и на ягодицах, и, выпрямившись, нарочито небрежно бросил ему тряпичный ком, думая, что если сейчас он инстинктивно протянет обе руки, можно будет…
Но Мэлвин ловко подхватил одежду левой рукой, не опуская правой с зажатым в ней пистолетом, и вышел, отвесив напоследок поклон, в котором насмешки было больше, чем уважения.
Чистую одежду он принёс Дженсену только вечером. И это оказались не брюки с рубашкой, а махровая пижама, которую Дженсену подарил один из бывших любовников. Дженсен с этим любовником порвал почти сразу, потому что тот хотел постоянно трахать его в зад. Только тот, кто хочет трахнуть тебя в зад, может подарить тебе такую пижаму.
Чувствуя себя полным идиотом, Дженсен всё-таки натянул пижамные штаны. Они ещё и малы ему были и врезались между ягодиц, туго облепляя задницу. Дженсен себя в них чувствовал то ли девственником, то ли блядью — словом, кем-то, кого вот-вот отпиляют.
Мэлвин улыбался, как кот, придя в следующий раз и увидев его в этой пижаме.
Время шло; первая неделя закончилась, началась вторая. Дженсен попытался связаться с отцом, чтобы узнать про Джареда и заодно выяснить, долго ли ещё ему сидеть под замком — как мальчишке, запертому в чулане, ей-богу. Но отец не пожелал говорить с ним и передал через Мэлвина, что сам с ним свяжется, когда будут новости. Заключение Дженсена затягивалось, и он чувствовал, что оно производит на него действие, полностью обратное тому, на которое рассчитывал его отец. Дженсен не успокаивался в своём плену, наоборот, зверел ещё больше. А поскольку срываться было не на чем, он срывался на Мэлвине.
Во всяком случае, попытался однажды. И жестоко поплатился за это.
Как-то раз он наорал на Мэлвина из-за какой-то ерунды — кажется, питательная смесь была слишком холодной, или чайный напиток слишком горячий, или скотч слишком разбавленный — не суть. Дженсен просто наорал на него, да так, что на секунду подумал, что вот-вот и правда схлопочет иглу в грудь. Но Мэлвин сдержался, ушёл, заблокировав дверь, и не появлялся после этого двое суток. Дженсен съел всё, что он принёс в прошлый раз, выпил всю воду и в конечном итоге утолял жажду водой из крана в ванной. Когда Мэлвин наконец объявился, Дженсен первым делом спросил, что это за нахрен и точно ли мистер Эклз велел морить своего сына голодом.
— Вы сказали, чтобы я убирался вон, сэр, — надменно ответил Мэлвин, ставя на стол порцию пайка — вдвое меньшую обычной, и без скотча. — Я повиновался вашему приказанию.
Он мог морить Дженсена голодом, раздевать догола, а потом одевать как шлюху, он полностью контролировал связь Дженсена с внешним миром и был полноправным хозяином в доме — рабы слушались его так же беспрекословно, как Дженсена когда-то. Он не зарывался, потому что в самой основе свой психологии был рабом — он был создан, чтобы служить, и искренне верил, что служит на совесть. Но как любой раб, получивший подобие власти, он сделался жесток, сам о том не подозревая. Его беда была не в том, что он был плохим человеком, а в том, что он был слишком хорошим рабом. Лучшим, чем требовалось Дженсену.