Словами огня и леса Том 1 и Том 2 (СИ)

— Все это время разбирались насчет меня?
— Ох, нет, конечно. Тайная добыча! Пришлось выяснять, кто зачинщик, с кем торговали…
— А это зачем?
— Мало ли. Вдруг и еще незаконные прииски есть.
Кайе вдруг обернулся, придержал Огонька, который вставал уже:
— Крепко тебе доставалось?
— Ну… как, наверное, всем в таком положении, — он вспомнил Атуили, сломанную ногу рабочего; невольно ссутулился, стараясь стать меньше.
— Ты о себе говори, не о ком-то.
— Мне не хотелось бы… вспоминать. Зачем теперь?
— Я хочу знать, — придвинулся ближе, положил руку на плечи, привычно уже; голос Кайе стал негромким, ниже обычного и чуть протяжней — верный признак, что заупрямился и не отстанет, пока не получит желаемое. Пришлось рассказывать, хоть неприятно было снова мысленно возвращаться к тому полуголодному существу в синяках. Сухо говорил, ничего не расписывая, наоборот, преуменьшая. Кайе слушал на редкость внимательно, таким он только во время песен бывал. Спрашивал, не давая отвечать совсем уж кратко.
— Так, в общем, — закончил Огонек. Не оставляло чувство, словно какая-то жирная липкая грязь на руках. Агаты трогать такими руками не хотелось.
— Угу.
— Сегодня ты… я… — за эти дни мальчишка почти сумел принять всё, что узнал недавно, но еще не был готов общаться, как раньше, как недавно совсем.
— Дома побудь. Вот, последнее дело осталось, — Кайе встал, кивнул на рассыпанные самоцветы. — Я после полудня приду.
**
— Скучаешь? — спросил Къятта, прислоняясь к стене у дверного проема. — Бросил тебя малыш?
— Мне вполне неплохо тут, — настороженно сказал Огонек. Гость был словно клинок, выросший из пола — и не трогает, а заранее страшно, и не должен бы появиться тут вообще.
— Вставай, прогуляешься.
— Один я могу выходить только в сад. Куда ты меня зовешь?
— Думаешь, моего разрешения не хватит, чтобы вывести тебя куда угодно?
— Хватит, — обронил он, нахохлившись, не скрывая своего нежелания. Приготовился встать.
— Я всего лишь хотел тебе кое-что показать, — сказал Къятта на удивление мирно. Колючесть полукровки у него даже будто сочувствие вызывала. Огонек думал — рассердится, самое малое. С чего бы он вообще заговорил с тем, кого считал не важнее дорожной пыли?
— Кое-какие вопросы у тебя наверняка есть.
— Нет у меня вопросов, — еще больше нахохлился полукровка, подозревая неладное, но встал, понимая, что никуда все равно не денется — лучше уж подчиняться.
Къятта вывел его во двор и передал помощнику, Огонек знал того в лицо, но не говорил с ним раньше.
— Вот с ним отправишься.
Его самого уже дожидалась грис — Огонек и рта не успел раскрыть, как он ускакал.
— Нам тоже надо поспешить, мы-то пешком пойдем, — хмуро сказал помощник, недовольный то ли поручением и обществом полукровки, то ли прогулкой по стремительно наползающей жаре.
— А куда?
— Сам все увидишь.
Так и не понял, куда привели — низкое здание из каменных блоков, то ли тюрьма местная, то ли склад. Небольшое окно — если очень-очень постараться, может, тощий подросток и мог бы протиснуться, только зачем? Хотя после такого приглашения хорошего не ждал.
— Здесь сиди и смотри, больше от тебя ничего не требуется. Потом я тебя заберу.
Дверь закрылась, и, кажется, стукнул засов.
Отсюда было видно все песчаное круглое поле шириной в три десятка шагов.
Къятту он узнал сразу, и фигуру рядом с ним — пониже ростом, прямую, ладную, с короткими, ветром распушенными волосами. Разговоров слышать не мог, разве что кто-то сильно повысит голос.
Припал к окошку, зная, что его самого никто сейчас не увидит.
Прииск Род Тайау взял себе, раз первые обнаружили. Месторождение оказалось довольно богатым, и на сей день там выбрали едва ли половину; рабочие, жалуясь на бедную добычу, всего лишь попали на неудачную полосу. Миновав ее, снова бы поймали удачу за хвост.
В незаконной добыче агатов и торговле виновны были все на прииске, а за это всегда присуждалась смерть — разве что женщин согласились отдать рабочим в каменоломни.
 
А вина четверых из рабочих оказалась еще серьезней — они, поняв, что раскрыты, напали на молодого синта, караулящего грис, пока остальные разбирались на месте, отобрали скакунов и оружие, а также талисман-хольта с Солнечным камнем и попытались скрыться в лесу.
Нашли их, конечно.
И то, что жертва их нападения отделалась синяками, не имело значения.
Остальные были уже мертвы, сегодня на песок вывели тех четверых, пытавшихся бежать.
Их поставили на расстоянии пары шагов друг от друга: на коленях, руки связаны за спиной, все годами около средних, грязные и растрепанные. Два близнеца — очень редко такие рождаются на юге. Считается, что судьба у одновременно рожденных общая; до судьбы этих никому дела нет, но умрут точно вместе.
— И на что вы надеялись? Идиоты, — ленивый беззлобный голос, и скука в нем — не наигранная, подлинная. Зачем бежали? На что надеялись?
Никто не ответил.
— Это ты взял хольта? — равнодушно спросил Къятта у одного из мужчин. — Хоть пользоваться умеешь?
Тот угрюмо молчал.
— Хольта придают силы, защищают от диких зверей, — насмешливо продолжал Къятта. — И как, защитил?
Ему никто не ответил.
Къятта глянул на брата, и вновь обратился к рабочим: — Что ж, зверя вы и увидите — не просто умрете, как другие; можете быть благодарны за оказанную честь. Ты считаешь это справедливым, малыш?
— Да! — Как же иначе? Вопрос излишний, и голос задрожал — не понять, от восторга или от ненависти. Вот что делает личный интерес — эти неудачники обижали его игрушку! А до краж и прочего ему и дела нет.
— Ты справишься сам?
— Да!
Огромный черный энихи спрыгнул со ступеней — будто ураганом смело. Мощным ударом лапы он разбил череп ближайшему, и, развернувшись мгновенно, разорвал грудную клетку второму рабочему. Двое других, близнецы, вскочили, видя перед собой смерть в обличье огромного зверя. Прыгнув еще раз, энихи рванул когтями плечо и шею третьего, ломая и позвоночник; кровь выплеснулась из разодранной вены.
И замер, вздыбил шерсть на загривке, припав на передние лапы, перед четвертым. Тот снова упал на колени, но стоял сейчас, закрывая брата, который еще дышал. Не себя.
Человек и зверь смотрели друг на друга.
Смотрели.
— Что же ты? — раздалось со ступеней.
— Не могу, — ответил юноша, поднимаясь на ноги — он снова был человеком. — Не так…
— Ладно, иначе! — из кулака старшего брата вырвалась белая молния. Последний виновный упал навзничь, грудь его и лицо были обуглены.
Этого Огонек уже не видел, как и мига, когда энихи стал человеком. Он скорчился на полу и его вырвало.
Дверь на сей раз открыл сам Къятта, почему-то совсем черная фигура, хоть свет из окошка и попадал почти на него. Он показался очень, очень высоким.
— Дааа… — протянул он, и велел, отступая: — Выходи, я в этот хлев и вступать не хочу.
Огонек, пошатываясь и опираясь на стену, вышел.
Къятта оглядел его изучающе:
— Тебе повезло, что ушел уже с прииска, а потом попал к малышу. Иначе сам бы там стоял, — он кивнул в сторону песчаного круга.
— За… что… — перед глазами плавали пятна-лица. Багровые.
— Я думал, ты уже всё понял на Атуили. Что такое порядок, и остальное.
— Там… случайно, — язык не слушался, деревянный.
— Случайно там ему подвернулся ты! А потом… Нет, ты что, всерьез думаешь, что та пигалица с поросенком еще жива? Как и те, кто плохо за ней смотрел? Это уже не наивность, а самая настоящая глупость, — он как-то сожалеющее смерил Огонька взглядом и пошел прочь.
— Отвезите его домой, мы будем чуть позже, — бросил он на ходу своему помощнику. — Только по дороге умойте.