Ферма трупов

Той ночью, едва услышав по телефону голос Уэсли, я сразу поняла, что случилось что-то ужасное. Он путано объяснял про взрывы на лондонском вокзале, про то, что Марк оказался рядом с бомбой, случайно, что не он был мишенью и что он погиб. Горе обрушилось на меня как припадок, сотрясавший все мое существо. Подобного чувства опустошенности я не испытывала даже после смерти отца… Впрочем, тогда я была слишком мала и не могла полностью все осознать. Стоя рядом с рыдавшей мамой, я чувствовала только какую-то потерянность.
— Все будет хорошо, — произнес Уэсли и налил мне выпить.
— Хоть что-нибудь еще известно?
— Нет, Кей, ничего. Вот, это тебе поможет. — Он протянул мне стакан с неразбавленным скотчем.
Будь у меня под рукой сигарета, я закурила бы не задумываясь — просто сжала бы в губах и поднесла зажигалку. И плевать на все зароки не возвращаться к дурной привычке.
— А кто ее лечащий врач, не знаешь? Где у нее травмы? А подушки безопасности сработали?
Уэсли снова начал массировать мою напряженную шею, не говоря ни слова — он уже ясно дал понять, что больше ничего не знает. Я залпом выпила скотч — сейчас мне это было просто необходимо.
— Значит, я тогда утром полечу, — произнесла я.
Его пальцы поднялись выше, к затылку, забрались в волосы. Я почувствовала приятное расслабление. Не открывая глаз, я начала рассказывать, чем занималась сегодня: как ездила в больницу к Моту, как отправилась на Радужную гору, как встретилась с Деборой и Кридом. Передала слова Линдси о том, что Эмили Стайнер, возвращаясь с собрания молодежного клуба, шла не по короткой дороге вдоль озера.
— У меня просто сердце разрывалось, когда он говорил, — я как будто увидела все своими глазами, — продолжала я, вспоминая дневник Эмили. — Они с Реном уговорились встретиться пораньше, только он, конечно, не пришел, а потом за весь вечер ни разу не взглянул в ее сторону. Она наверняка еле высидела до конца собрания и убежала первой, никого не дожидаясь, — не хотела показывать всем свою боль и унижение. По дороге наткнулась на Крида, который заметил, что девочка чем-то расстроена, и проследил, чтобы она благополучно добралась до дома. Линдси любил ее издалека, как она Рена. А теперь она мертва, убита, замучена. Страдания любящих, которым не отвечают взаимностью, как будто переходят от одного человека к другому.
— Так и происходят убийства.
— Где Марино?
— Не знаю.
— Он ищет не там, где надо, и сам прекрасно это осознает.
— По-моему, между ним и Денизой Стайнер что-то есть.
— Тут и сомнений быть не может.
— Его несложно понять. Он одинок, с женщинами не везет — с тех пор, как от него ушла Дорис, у него не было даже намека на отношения. А ей сейчас просто необходимо надежное мужское плечо. Израненное самолюбие на такие вещи отзывчиво.
— Кажется, она к тому же довольно обеспеченная женщина.
— Да.
— Но откуда у нее деньги? Ее покойный муж, если я не ошибаюсь, работал учителем.
— Насколько я понимаю, он происходил из богатой семьи — они занимались нефтью или еще чем-то на Западе. Кей, тебе придется дать подробные показания о твоем разговоре с Кридом Линдси. И подозрения в его адрес, боюсь, только усилятся.
Это было очевидно.
— Я понимаю твои чувства, Кей. В то же время твой рассказ нисколько меня не успокаивает. Мне, например, не нравится, что Линдси следовал за Эмили с выключенными фарами, что знал, где она живет, что был хорошо осведомлен о ее школьных делах. Однако больше всего меня тревожит его появление на месте, где обнаружили тело, и оставленные там леденцы.
— А как же фрагменты кожи у Фергюсона в морозильнике? Как сюда вписывается Крид Линдси?
— Все очень просто. Кожу туда мог положить как сам Фергюсон, так и кто-то другой. И я думаю, Фергюсон тут ни при чем.
— Почему?
— Он не подходит по психологическому профилю. Ты и сама это понимаешь.
— А Голт?
Уэсли не ответил. Я взглянула на него, чувствуя, что за его молчанием что-то кроется. Мало-помалу я училась следовать вдоль прохладных стен лабиринта его разума.
 
— Ты чего-то недоговариваешь, — сказала я.
— Получен звонок от британских коллег. Похоже, Голт снова взялся за свое, на этот раз в Лондоне.
Я прикрыла глаза.
— О Господи!
— Убит мальчик четырнадцати лет. Убийство произошло несколько дней назад.
— Есть параллели с делом Эдди Хита?
— Вырезанные следы укусов. Огнестрельное ранение головы. Тело оставлено на виду. Так что все сходится.
— Но это еще не значит, что Голт не мог побывать и здесь, в Блэк-Маунтин, — заметила я. Меня охватили сомнения.
— Да, пока ничто не указывает на обратное. Он действительно мог быть где угодно, но я не уверен, что он вообще имеет отношение к убийству Эмили. Конечно, общих черт с делом Хита много, но различий тоже хватает.
— Различия есть, потому что здесь у нас совершенно другой случай, — сказала я. — И я не думаю, что Крид Линдси мог специально подложить такую улику Фергюсону.
— Послушай, мы ведь не знаем, как она там оказалась. Может быть, кожу оставили у Фергюсона на крыльце. Он обнаружил ее по приезде из аэропорта и убрал в холодное место, как любой следователь на его месте. А на то, чтобы кому-нибудь сообщить, ему уже не хватило времени.
— Думаешь, Крид нарочно выжидал, когда Фергюсон вернется, чтобы подкинуть ему фрагменты тканей?
— Скорее всего полиция решит, что это сделал именно Линдси.
— Но зачем?
— Из раскаяния.
— А Голт мог их подбросить, просто чтобы заморочить нам голову.
— Согласен.
— Если убийца Крид, — сказала я, поразмыслив, — то как объяснить отпечаток пальца Денизы Стайнер на трусиках с тела Фергюсона?
— Вероятно, у Фергюсона был своеобразный фетиш — надевать женское белье, занимаясь самоудовлетворением. Может быть, он украл их, когда работал над делом: он ведь все время появлялся в доме Стайнеров, так что это не составило бы труда. Возможно даже, именно вещи, связанные с преступлением, подхлестывали его фантазию.
— Ты действительно склоняешься к такой версии?
— Я пока и сам не знаю. Все это я сейчас тебе выкладываю, потому что хорошо представляю дальнейшее развитие событий и реакцию Марино. Крид Линдси находится под подозрением. Его признания, что он следовал по дороге за Эмили Стайнер, уже достаточно для обыска его жилья и машины. Если мы хоть что-нибудь найдем, а миссис Стайнер покажется, что внешностью или голосом Линдси походит на вломившегося в дом преступника, ему будет предъявлено обвинение в убийстве с отягчающими обстоятельствами.
— А что насчет обнаруженных улик? — спросила я. — Криминалистам удалось установить что-то еще?
Уэсли поднялся и, заправляя рубашку, ответил:
— Оранжевую клейкую ленту проследили до тюрьмы в Аттике, штат Нью-Йорк. По-видимому, тамошней администрации надоело, что лента постоянно уходит «налево», и они решили заказать специальную, которую украсть сложнее, потому и выбрали такой оттенок — кстати, под цвет униформы заключенных. Из-за того, что ленту использовали в исправительном учреждении, в том числе, например, для починки матрасов, немаловажным качеством была огнестойкость. На «Шаффорд миллс» изготовили всего одну такую партию, в восемьдесят шестом — кажется, около восьмисот рулонов.
— Очень странно.
— Что касается вещества, обнаруженного на клеящей поверхности полос, которыми опутали мать, — это действительно мебельный лак, и он совпадает с тем, которым покрыт комод в ее спальне. В общем-то ничего удивительного, раз преступник связывал миссис Стайнер именно там. Так что информация, можно считать, бесполезная.
— Голт в Аттике не сидел, так ведь? — спросила я.
Уэсли, стоя перед зеркалом, повязывал галстук.
— Нет. Но он мог раздобыть ленту каким-то другим способом. Например, получить от кого-нибудь. Он ведь водил близкую дружбу с одной из охранниц тюрьмы штата в Ричмонде — той, которую потом убил. Думаю, стоит проверить этот вариант, вдруг часть партии каким-то образом попала туда.