Трудовые будни барышни-попаданки 2 (СИ)

Почему я сейчас о ней вспомнила? А была в моем прошлом-будущем занятная история. И одна интересная женщина, Ирина Филиппова. Она написала хорошую книгу, которую я читала. Называлась книга, если правильно помню, «Грибы, которые лечат».
Вот в ней я и вычитала об истории чайного гриба и о том, что его серьезно исследовали в пятидесятых годах двадцатого века. И даже сделали из него первый натуральный антибиотик — медузин. Он подавлял патогенные микробы в кишечнике, лечил колиты и энтериты. Ему прочили большое будущее. Но посчитали производство слишком дорогим.
Уж не знаю, может, и чайный гриб помог. Может, травки бабушки Лукерьи. Диета — легкие кисельки да кашки. Никакой грубой пищи. Еще месяц как минимум.
Но Демьян поправлялся. Заражения не случилось.
Аркадий же Пахомыч после операции и, главное, быстрого уверенного прогресса в выздоровлении пациента пришел в сугубую ажитацию.
Когда-то давно, еще до войны с французом, он служил приват-доцентом на кафедре в Московском университете. Что такого произошло, отчего начинающий ученый оказался в армии на должности полкового лекаря, мужчина умолчал, а я не любопытствовала. Потому что главное было в другом. В проснувшемся заново научном рвении Аркадия Пахомыча. И в его былых знакомствах среди московской профессуры.
И вот теперь мой внезапный сообщник по прогрессорству горел энтузиазмом: он собрался уволиться со службы и срочно, срочно ехать в Москву, в университет, а меня везти с собой. Вместе с банками-склянками и самодельной химической лабораторией.
Он даже от наливочки за обедом отказывался, заявив уверенно: с дурными наклонностями покончено навсегда, дело жизни зовет. Прямо так высокопарно и высказался.
— Не так скоро, Аркадий Пахомыч, — остужал его рвение спокойный и усталый Михаил Первый. — Не так скоро. Спешка нужна при ловле блох, но не в таком ответственном деле. Вы сами подумайте, милостивый государь. Отпуску вам дали всего ничего, а вы даже прошение об отставке еще не подали на высочайшее имя. Пусть вы считаетесь лишь военным чиновником, дезертировать-с со службы вам никто не позволит, а будете своевольничать — отправитесь вместо Москвы в Сибирь. Вам это надо? Нет. К тому же, — он повелительным жестом остановил готового взвиться доктора, — хозяюшка наша, несравненная госпожа Шторм, тоже не свободна. Дите у нее, хозяйство, усадьба, дела. Лето в разгаре, да и лето не самое простое. Что ж, все бросить?
Глава 33 
— Ради науки и пользы человеческой!.. — начал было распаляться Аркадий Пахомыч.
— Ради науки и пользы человеческой все делать следует по уму да по порядку. Эмма Марковна никуда не убежит, зелье сонное для операций — тем более. К тому же секрета из его состава наша благородная дама не делает. А уж как там профессура московская новшество примет, то вопрос сложный… Подготовиться надобно, — степенно и неторопливо увещевал Михаил Федорович.
И все поневоле прислушивались.
— Все обдумать как следует. Предусмотреть. Может, вам самому попробовать популяризовать эту новую методу не среди штатской медицины, а в одном из госпиталей. Мундирные эскулапы, по моим наблюдениям, эскулапов фрачных похрабрее будут, да и вы это доказали только что. Так что не надо ехать с бухты-барахты за семь верст киселя через забор хлебать. Нет-с, никакой поспешности.
Я вспомнила, что Пирогов, разработчик и применитель наркоза, был военным медиком, и поддержала Михаила Федоровича. Госпиталь — идеальная площадка для подобных разработок, да и, учитывая, как мучаются пациенты на операциях, бесчеловечными такие эксперименты не назвать.
Аркадий Пахомович сначала опечалился и даже слегка обиделся, как любой человек, чью идею отвергли, к тому же коллективно. Но потом встряхнул головой, будто перезагружаясь, и сказал:
— Эмма Марковна, слыхал я, будто у вас кроме лабораторных экспериментов еще и буфетные процветают, а настойки ваши лучше немецких. Отныне в меру и на пользу здоровию. Уж поверьте, себя соблюду.
Что же, человек старался, руки его не дрожали — заслужил свою простенькую радость.
 
Минут через пять на столе был дегустационный настоечный сет. Лекарь оказался консерватором, особо отметив хреновуху и клюквянку. Михаил Первый его поддержал, а потом, чтобы дегустация не затянулась, намекнул, что пора ехать. Не успел лекарь погрустнеть, как просветлел ликом, увидев, что пара бутылочек будет ему презентована.
Напоследок я перемолвилась с исправником наедине.
— Михаил Федорович, а если бы… если был бы худший вариант, то тогда до каторги бы дошло?
Собеседник взглянул на меня, усмехнулся в усы.
— Анекдот есть, Эмма Марковна, про лису — сторожа в курятнике, волка — в овчарне и медведя — в бараке для фабричного наемного люда.
— …Да кто их считает, — невесело сказала я и только тут удивилась: неужели этот циничный анекдот знали и в XIX веке?
— Мужиков считают, конечно, — продолжил исправник, — только как мужиков. Вы велели мужика резать с газовым сном, а помещик Долгопятов тоже оказался опытник великий: решил проверить пословицу «где раки зимуют» и мужиков заставил под Рождество за раками нырять. Двое от горячки померли, помещику — покаяние церковное. Ну, подмазал моего предшественника, не без того, денег не пожалел. Каторга — это вряд ли, но вы, конечно, смелая. Одно оправдание — жизнь человеческую спасали.
Помолчал, добавил:
— Вы все равно, Эмма Марковна, с такими опытами осторожней. А если совсем без них не обойтись — меня предупреждайте. Ну и зовите, — произнес, как показалось мне, смущенно.
— Милостив к вам Господь, Эмма Марковна, — только и сказал отец Даниил, когда вся эта эпопея с Демьяновым аппендицитом закончилась. — Риск, оно, конечно, дело благородное… да только вы не гусарский корнет, чтобы так с судьбой играть. Сам понимаю, просил за раба Божьего, чтоб за доктором послали. Но что живого человека резать надумаете да все у вас получится — в страшном сне предвидеть не мог. Епитимию вам придется назначить — прочесть акафист Богородице. Примите со смирением!
— Приму, батюшка, — склонила голову я. А что было еще сказать? Здесь и сейчас мои взгляды советской атеистки никого не интересуют. Мало того, по заслугам и награда. Возгордилась прогрессорством, с чужими жизнями заигралась. Только невероятным везением все вышло к лучшему, мне ли не понимать.
Нет уж. Хватит. Это в книгах у попаданцев все легко и просто. Захотела — вот тебе завод, захотела — химкомбинат. А на деле-то не знаешь, какой рукой за что хвататься, чтобы с ежедневными заботами совладать да еще прогресс двигать. Особенно летом, в самую страду.
Но раз такое дело, пора подвести промежуточные итоги. Июль стелет под ноги ковер трав, малина уже отходит, рожь начинает наливаться, поздненько в этом году, ну так не до жиру. Пшеничка поспеет еще позже, да и сажают ее тут немного, яровые хорошо родят южнее.
Сахарное сырье, и свое, и у мужичков купленное, уже переработано. И прав был заезжий швейцарец — овчинка выделки не стоит. Я даже на продажу ничего не отправила — весь запас конечного продукта остался в Голубках. Переработаем в варенья, наливки, настойки, зефир и птичье молоко. А что и съедим — в леденцах. Оборудование, выражаясь привычным мне языком, надо законсервировать, а как тогда бы сказали — укрыть рогожами от дождей и пыли, чтобы металл не испортился. Потом отправить в края, где свекла слаще зреет. И забыть.
Покупателя с самовывозом не найдется, впрочем, можно Никитина спросить. Возить такие грузы на своих телегах на дальние расстояния — лошадей портить. Думала организовать сплав по Голубке, в Ветлугу и дальше, в Волгу. Но баржи придется строить самой, так что добавлять к прежним занятиям судостроительство и навигацию не хотелось.
Зато сахарное производство одарило меня отходами — под жом пришлось копать дополнительные рвы. И, глядя на это богатство, мы с Алексеем и Павловной, забравшей в свои руки бразды правления на правах барыниной любимой ключницы, уже прикидывали, какую скотину по осени колоть, а какая и до Масленицы доживет. Свининка весной, сразу после поста, ой как в цене, потому как осеннюю в мясоед кончили.