Встретимся в Загсе или на небесах (СИ)

Но кто-то же должен был мне, бездарю, подыгрывать, и Женя решил, пусть уж лучше новенький. Правильно, это хоть как-то оправдано. По крайней мере, с ним мы не сыграны, в отличие от Сергачёва, который улавливал малейший, исходящий от меня импульс.
И вот уже неделю Женька не подпускал Влада ко мне, к большому неудовольствию последнего. Всё это время мы работали с Севой, и парень поразительно быстро стал чувствовать меня как партнёра. В последние дни казалось, что мы провели с ним на сцене не один год, и он может играть со мной в паре даже с закрытыми глазами.
Во время кофе-таймов и перекуров, выслушивая от своего старого друга Сергачёва критический обзор нашей с Севой игры, я с удивлением обнаруживала в его тоне тщательно скрываемые ревностные нотки.
Это было ново и странно, прежде за ним ничего подобного не замечалось. Но, может, это потому, что раньше в нашем театре не было актёров равного с ним уровня?
Хотя, неизвестно ещё, какие бы я сама чувства испытала, видя, как приятель самозабвенно репетирует с другой актрисой. Но такой «радости» режиссёр меня лишил, пока ни разу не поставив Влада в пару с Зоей.
Примерно через час «разогрева», Женька хлопнул в ладоши, кивнул своему помощнику, и через минуту дальняя кулиса поползла вверх, явив нашим взорам довольно габаритное ложе и металлическую перекладину, подвешенную высоко под потолком.
Едва взглянув на кровать, все заворожённо уставились на мерно покачивающуюся трапецию.
Насладившись произведённым эффектом, Женя велел устройство опустить, повернул ко мне сияющее лицо и сделал широкий приглашающий жест:
— К снаряду, моя прелесть!
Но то ли настроение моё было не в дугу от утренней стычки с обнаглевшей девицей, то ли просто сказалось переутомление, только восторга режиссёра я не разделила и, расшнуровывая ботинки, громко проворчала, что вообще-то порядочные люди заранее предупреждают о подобных экспериментах. А если бы я не в джинсах, а в юбке пришла?
Зои сегодня на репетиции не было, хотя ей так и так не грозило кувыркаться на этой хрени. Ну вот что за дискриминация такая…
Несколько раз вяло кувыркнувшись в паре метров над кроватью, я уныло повисла вниз головой, почти касаясь кончиками волос специально брошенной на кровать мягкой перинки. Ощутить это я, разумеется, не могла, но предполагала, прикинув расстояние.
— Потрясающе смотрится! — воскликнул Женя, обращаясь к моей перевёрнутой физиономии. — Жаль, ты не видишь.
— А ты сфотографируй, — огрызнулась я.
— Хорошая мысль. Не двигайся, — он извлёк из кармана пиджака мобильник и сделал несколько снимков. — О, надо будет такие фото на афишу поместить! Хотя, нет, не стоит, пусть для зрителей будет полный сюрприз. Так, всё, теперь переворачивайся и прыгай.
Я соскользнула с трапеции и по-турецки уселась на кровати, посматривая на потолок. Перина, конечно, не батут, но очень даже мягкая и, в принципе, ушибиться я не ушибусь, спрыгнув с такой высоты… А всё равно где-то внутри неприятный холодок сгущается.
— Знала бы, в цирковое училище пошла…
— Рит, брось, технически у тебя всё отлично получается. Но где энтузиазм? Где накал страстей?! Тут же должен быть огромный эмоциональный выброс! А ты покрутилась варёной креветкой и всё. Не пойдёт. Давай всё то же самое, но с чувством. И парик принесите кто-нибудь.
Следующие сорок минут я усердно кувыркалась, роняла с головы парик и прыгала на кровать, произнося текст и паясничая почём зря.
— Стоп, — наконец сказал Женька. — В целом я доволен. Полчаса перерыв, и перемещаемся наверх.
Сергачёв подхватил мои пожитки, подождал, пока я обуюсь и спущусь, и мы направились к выходу из зала, в буфет. Остальной народ просочился раньше нас, но любимый столик оказался свободен, и я поспешила занять «своё» место в углу у окна.
Вскоре к нам присоединился и Женя.
— Народ, а слабо выпустить спектакль к двадцать пятому декабря?
У меня отвисла челюсть. А больше он ничего не придумал?!
— Я не против, — подбросив на ладони монетку (была у него такая привычка) и посмотрев на орла, ответил Сергачёв. — Всё от Риты зависит.
 
— Мальчики, вы совсем обезумели?! У меня свадьба в этот день!
— И прекрасно, — расплылся в улыбке Женька, для которого театр сейчас был превыше всего, — будет тебе от нас всех подарок!
— Спасибо, родные! Тронута до глубины души! О другом даже и не мечтала!
— Рит, а если серьёзно? Ведь реально можем успеть. Чуток поднапрячься…
— Жень, если я ещё чуток напрягусь, меня на части разорвёт! Да нам даже столько сцены никто не даст!
— Смотри, Влад, уже согласна, я её обожаю!
— Кто согласна?! — обомлела я.
— Ты, конечно, — засмеялся Женька. — Такой свадьбы, наверное, ни у кого ещё не было! А порепетировать дополнительно мы и у тебя можем.
— Ага, — с готовностью подтвердил «иуда» Сергачёв.
— Нет, ну что за жизнь? Все моей смерти хотят! — понимая, что эта парочка теперь от меня не отстанет, запричитала я, допивая остывший кофе.
Не знаю, как в других, менее экспериментальных театрах, а в нашем спектакли всегда выпускались с чудовищной быстротой. Хорошо это или плохо, судить не берусь — я не критик, но в своё время успехом наша труппа пользовалась не только в родном городе, а и далеко за его пределами. Гастролей наших ждали, и проходили они всегда на «ура».
Я, конечно, понимала Женькино нетерпение, и даже отчасти его разделяла, но хоть какой-то личной жизни тоже хотелось…
— Ну что, краса моя, попробуем наверху поработать? — спросил Женя после перерыва. — Вот смотри: до этой сцены кулиса будет опущена. Героиня убегает, герой подходит к зеркалу, причёсывается, садится в кресло. У тебя не так много времени, но достаточно, чтобы приготовиться. Затем кулиса поднимается, и зрители видят кровать, а потом и тебя. Зрители видят, а герой нет. Ты смеёшься, он начинает озираться, но по-прежнему тебя не видит, и ты кричишь: «Эй! Кто важнее, люди или клопы?! Быстро!» Он, наконец, соображает, откуда идёт звук, смотрит наверх, ты резко переворачиваешься головой вниз, парик слетает, и все видят, какие у тебя роскошные на самом деле волосы, далее по тексту. После слов «очень смешно ответил», переворачиваешься и спрыгиваешь на кровать. Готовы? Начали!
Я забежала за кулисы, глянула вверх, и уже взялась за перекладину, как вдруг меня охватила самая настоящая паника. По спине побежала дрожь, лоб покрылся испариной, руки затряслись, будто в узком туннеле на меня нёсся локомотив. Это было тем более странно, что высоты я никогда не боялась. И с парашютом доводилось прыгать, и с тарзанкой. Давно, правда, но когда-то мне даже нравился подобный экстрим.
Откуда у меня вдруг эта фобия? Так вообще бывает, что человек чего-то никогда не боялся, и вдруг ни с того ни с сего начал?
— Жень… я не могу, — вернувшись на авасцену, выдавила я, пытаясь унять дрожь.
— Рит, ты чего? — удивился он. — Высоты боишься?
— Нет, не знаю… Не могу и всё…
— Да что за ерунда, соберись. Станет страшно, не будешь прыгать. Делов-то.
— Жень, не могу. Мне уже страшно.
— Евгений Павлович, а давайте я попробую, — предложил Сева. Все новые актёры, в отличие от нас, упорно называли Женю по имени отчеству и на «вы», хотя всем сразу предлагалось перейти на «ты» для простоты общения. — Вообще без проблем. А Рита пока посмотрит. После этого ей намного легче будет.
— Давай, — согласился Женька. — Рит, присядь пока, а ты, Влад, подыграй. Заодно рассчитаем время до поднятия кулисы.
Сергачёв взбежал на сцену, глянул на часы и сказал:
— Жень, сейчас, минуту, мне срочно позвонить надо. Я на пять секунд, хорошо?
 
Режиссёр недовольно кивнул, и Влад поспешил в боковой проход.
Отсутствовал он недолго, но за это время я почти справилась с собой, по крайней мере, перестала трястись, однако и лезть под купол желания не возникло.
Позже мне казалось, что за миг до происшествия я явственно увидела, как конструкция разваливается, но когда это случилось на самом деле, сознание наотрез отказалось воспринимать реальность.