Т. 4. Сибирь. Роман

— Болтушка ваша соседка, тетя Стася. Наговорила всего столько, что ум за разум зайдет.
Катя через силу сказала это с усмешкой, весело и увидела, что ее беззаботный тон сразу успокоил тетю Стасю. Она ушла к себе в комнату и, судя по скрипу кровати, легла отдохнуть. Надвигались сумерки, город утопал в непроглядном месиве дождя, тумана, дыма. Катя тоже легла, подложив под щеку свою мягкую ладошку.
6
Насимович вернулся не через два часа, как он обещал, а самое меньшее через пять-шесть. Он еще не успел войти в комнату Кати, а она уже знала, что портной скажет сейчас о новых обстоятельствах ее жизни. Она вскочила с кровати, встретила его стоя, в готовности следовать за ним в любой миг.
Насимович был не только в пальто и шляпе, он даже не сбросил с ног калоши.
— Ну, паничка Зося, собирайся на другую квартиру. В городе неспокойно, — сказал Насимович вполголоса.
— А что там, дядя Броня?
— Пустяки, Зосенька, вроде. Попал под наблюдение. Во всем виновата моя горячность. Вчера там, на пристани, я имел неосторожность сказать по адресу властей кое-какие резкие слова. А сегодня меня подхватил сопровождающий, и я с большим трудом отцепился от него. Помогли похороны. Пришлось затесаться в самую середину процессии. Хоронили какого-то контролера с железной дороги…
— Ах, дядя Броня, зачем же вы горячились?! — воскликнула Катя, раскрывая свой чемодан, чтоб быстро сложить в него вещи.
— По снятым волосам не плачут, — грустно усмехнулся Насимович и вздохнул. — И ты. тоже, Зосенька, не туда влезла. Ищут ведь тебя.
— Ищут?
— Был налет на частные квартиры по Бульварной улице. Там задержали одну бестужевку, приехавшую к больному брату. Толпа студентов направилась с протестом к полицмейстеру. Безрезультатно. Сегодня ожидается новая облава. Будет, конечно, и листовка…
Катя поняла: Насимович отсутствовал не зря. Он не только запутал и сбил с тропы «сопровождающего», но, вероятно, повидался с кем-то из подпольного центра.
— О Граните что-нибудь известно? — спросила Катя.
— Увы, ни слова, Зося.
— Я могу идти, дядя Броня, — засунув вещички в чемодан и щелкнув замком, сказала Катя.
— Извозчик у ворот, Зося. Я провожу тебя до места.
— Стоит ли? Скажите пароль. Я сама справлюсь.
— Нет, нет, Зосенька. Тебе нужно завтра же уехать в деревню и пересидеть тревожные дни там. А вот об этом не до конца еще договорились. И ты, пожалуйста, не возражай.
— Одна у меня к вам просьба, пан Насимович, — схватив портного за руку, горячо сказала Катя. — Если Гранит появится, скажите ему, где я.
— Да, да, разумеется! Его паспорт и деньги уже в надежном месте. И будь уверена, Зосенька, он не уедет, не повидав тебя. Я даю слово.
— Спасибо. Я буду рада, дядя Броня!
— Иди попрощайся с тетей Стасей. Она опять к ужину затеяла стряпню. К сожалению, ужинать не придется.
Катя была уже в жакетке, в шляпе. Она на минуту скрылась в кухне за перегородкой. Насимович услышал звучные поцелуи и всхлипывания тети Стаси. Катя расположила ее к себе с первых минут. Впрочем, симпатия оказалась взаимной. И тетя Стася очень пришлась Кате по душе.
— Уж ты как-нибудь поосторожнее, Зосенька! Я тебя умоляю! Береги себя. Броня, накажи ей строго-настрого не рисковать. Ты же обязан беречь молодежь. У них все впереди.
Тетя Стася гладила Катю по спине, заглядывала ей в лицо и, не отставая от нее ни на один шаг, дошла с ней до самой двери.
Насимович подхватил Катин чемодан и открыл дверь. Катя еще раз поцеловала тетю Стасю и поторопилась за Насимовичем.
На дворе — темь, льет дождь вперемешку со снегом, по-разбойничьи свистит ветер, погромыхивает где-то на крыше оторванный лист железа, скрипит полузасохший тополь. Небо, куда ни глянь, сплошной темный полог. Ни месяца, ни звезд. Смотри минуту, две — все едино светлячков не высмотришь.
— Постой тут, Зося. Я тебя кликну.
Насимович бесшумно спустился с крылечка и так же бесшумно прошагал по тротуару через двор. Катя навострила слух, ждала, вскидывала голову, смотрела в небо. «Так же непроглядно, как в моей жизни, — мелькнуло в уме, и какая-то непрошеная горчинка прошла по сердцу. — Ну, ну, пока у тебя нет ничего трагического», — попыталась она успокоить себя. Правда, спокойствия не наступило: тревожно было на душе, горчинка снова и снова прошла по сердцу.
 
— Иди, Зося! — послышался из темноты голос Насимовича.
Она пошла на его голос, чутьем угадывая, куда ступать, чтобы не сбиться с доски в грязь. Вскоре перед ней распахнулась калитка, и она вновь услышала сдавленный голос Насимовича:
— Извозчик ждет нас за углом. Осторожнее, милая. Здесь вот в тротуаре провал.
Насимович придерживал Катю за локоть, но вел ее уверенно. Чувствовалось, что ему не впервые приходилось тут ходить в такой кромешной темноте.
Болотный переулок спал мертвецким сном. Лишь в одном доме на верхнем этаже оконце поблескивало робким синеватым светом. Возможно, горела лампадка у иконостаса или кто-то коротал глубокий вечер у постели больного.
А вот и извозчик. Он сидел на козлах нахохлившись, слившись с пролеткой, чуть подсвеченной фонарем, висевшим у дуги, на правой оглобле. Лошадь стояла, опустив голову, не шелохнувшись, и Кате вспомнились неподвижные каменные изваяния на улицах Петрограда.
— Уж не обессудьте, хозяин, а этакое ожидание пойдет за особую плату, — пробубнил извозчик, тяжело ворочая замерзшими губами.
— Сговоримся! — успокоил Насимович извозчика.
Катя села в пролетку, забилась в угол, освобождая место для Насимовича и своего чемодана.
— Трогай, дружок! — Насимович звонко щелкнул пальцами. — Стало быть, на Знаменскую. Как договорились, дружок, поедешь по Большой Подгорной, а потом свернешь от Дальнеключевского взвоза к Знаменской.
— Ловчее бы, барин, по Миллионной. Мостовая! Уж больно грязища по Большой Подгорной, — пробубнил извозчик.
— Опять он про свое! Я ж подрядился с тобой. Другого бы взял, — грубо сказал Насимович.
— Ну, как изволите, — сердито огрызнулся извозчик и замолчал на всю дорогу.
Проезд по Большой Подгорной оказался очень плохим. Пролетка то и дело подскакивала, моталась из стороны в сторону, скрипела. Конь брел по колено в жидком месиве воды, грязи, битого щебня. Но Катя понимала, почему Насимович избрал этот путь: тут царили безлюдье и темнота. Дома стояли хмурые, загадочные, как сказочнее терема, оставленные людьми для привидений. На всей улице был один фонарь и тот светил тускло, боязливо. Огарок свечи бросал миру свои последние, дрожащие блики. В этакую темноту да грязь полицейских чинов силой не затащишь. Правда, ехали медленно, осторожно. Тут, не ровен час, и перевернуться можно. Но вот подковы зацокали по камню — Знаменская. Слава богу! Выбились на твердое.
— Поворачивай в Банный переулок. Так. Хорошо. Держись правой стороны. Вот у этого дома — стоп, — командовал Насимович.
Извозчик угрюмо молчал, похлестывал вожжами, изредка пощелкивал языком, подбадривая коня.
Остановились. Насимович взял Катин чемодан, велел извозчику ждать.
— Страхи страшенные, барин! Издрожишься весь. Тут ведь в каждом доме по убивцу. Приплатить ба! — забубнил извозчик.
— Приплачу я тебе, приплачу, будь ты неладный! — выругался Насимович.
Ему стало не по себе от этого занудистого голоса, и, если б не крайняя необходимость, он кинул бы мрачному вымогателю в лицо его деньги и пошел бы по ночному городу пешком. Но извозчик был ему нужен, нужен позарез. Ему предстоял еще путь через весь город, далекий путь в станционный поселок.
«Здесь в самом деле таинственно и неприглядно, как на погосте», — подумала Катя, шагая вслед за Насимовичем.
Они шли минут пять, если не больше. И хотя у Кати на душе было неуютно от темноты, буквально обступившей их со всех сторон, она про себя отметила, что Насимович даже в таких условиях не забывает о конспирации. Остановились они в одном месте, а идут совершенно в другое. А она-то! Подкатила на извозчике с вокзала вплоть к его дому. Но верно и то — на худой случай в ее чемодане лежала некроеная шерсть на костюм, а в кармане письмецо со штампом магазина купца Второва: передаем, дескать, нашу постоянную покупательницу в ваши искусные руки, мастер из Варшавы!