Т. 4. Сибирь. Роман

Тетя Стася зажгла лампу и ушла на кухню. Оттуда доносился звон посуды.
Катя изложила происшествие на дебаркадере последовательно и с абсолютной точностью. Насимович слушал ее, не проронив ни одного слова. Молчание это было безрадостное, тяжелое. Когда она кончила, он протяжно помычал, потом слегка ударил себя ладонью по лбу.
— А я-то все гадал: почему да отчего они облаву на толпу учинили? Тебя им, Зося, нужно было прихватить. Молодец, что ушла. Молодец!
— Как же мне теперь быть-то, пан Насимович? — с искренней растерянностью спросила Катя.
Насимович долго не отвечал. Катя видела, как он нервно теребит пальцами край своего сюртука.
— В городе, Зося, появляться тебе нельзя. Они сейчас все подымут на ноги, чтобы поймать тебя, — сказал Насимович, посматривая через плечо в ту сторону, откуда доносился звон посуды. — Завтра будешь сидеть дома. Что ж, придется потосковать неделю-другую. А я постараюсь узнать кое-что, спросить у верных товарищей, как там все складывается с побегом Гранита…
— Ну, быстро за стол! Зося, Броня, спешите! — сказала тетя Стася, выходя из кухни с блюдом в руках, на котором горой лежали пышные, зарумянившиеся в печи витые булочки.
— Идем, Стасюня, мчимся, — отозвался Насимович и, подхватив Катю, крепко сжал ее руку выше локтя, как бы говоря: «Обо всем, что было там, молчать, молчать».
— О, какая вы прелесть, тетя Стася! Надо же столько напечь! — пропела с неподдельным восторгом Катя и мимолетно пожала Насимовичу руку: «Я все поняла. Все до капельки».
4
Катя безвылазно сидит в комнатке, отведенной ей вчера. Тихо и сумрачно. Сумрачно не только потому, что окна плотно завешены льняными шторками. Сумрачно на улице. Падает дождь вперемешку со снегом. Небо, которое хорошо видно в верхний пролет окна, непроглядно-серое, свинцово-неподвижное, какое-то зловещее.
Утро Кате кажется нескончаемо длинным. Она перебирает сложенные на столике книжки, не спеша листает одну за другой. Ничего интересного. Какие-то обтрепанные романы без начала и без конца. Вероятно, переводы с французского. Катя судит об этом по именам действующих лиц: Пьер, Луиза, Жорж, Виктóр, Луи, Ирэн… «Неужели пан Насимович ничего другого не мог припасти для чтения?» — мысленно упрекает Катя портного, но тут же вспоминает, что находится она на подпольной квартире. Пока существует подполье, существует опасность провала. Насимович правильно делает. На столе у него самое невинное чтение. Странно было бы видеть здесь труды Маркса, Плеханова, Ленина или нелегальные партийные газеты и листовки.
Катя все-таки прочитала десять — двадцать страниц из одного романа, потом столько же из второго, потом чуть поменьше из третьего. Но чтение это было поверхностное. События скользили, как тени, не трогая сознания. Главное, к чему приковано ее внимание, — часы. Обыкновенные ходики с гирями. Они стучат довольно монотонно, резко, маятник мотается туда-сюда, но во всем этом есть что-то успокаивающее, может быть, потому, что движение стрелок фиксирует движение времени, ход жизни.
Было восемь часов утра, когда Катя вернулась к себе в комнатку после завтрака и впервые подняла глаза на ходики. За чаем Насимович занялся расчетами. По его словам выходило, что расстояние от Чернильщиковой — последней пристани перед Томском — не превышало сушей двадцати верст. Покрыть такое расстояние Гранит мог за пять-шесть часов. Но передвигаться днем он, разумеется, не стал бы. У него в запасе были вечер и ночь. В город он мог вступить на рассвете, пока явные и тайные полицейские чины сладко почивали. Следовательно, его можно было ожидать здесь, на квартире у Насимовича, буквально с минуты на минуту.
В восемь утра Катя загадала: если к десяти Акимов не придет, значит, все расчеты Насимовича не имеют под собой оснований. Акимов просто не приехал, он отстал от парохода, и что с ним будет дальше, никто не знает.
Но вот ходики отстучали десять ударов. Катя встала с дивана, прошлась по комнате, прислушалась. Вдруг там, во второй половине, стукнула дверь, послышалась суета, движение стульев. «Пришел!» — мелькнуло в голове Кати, и от волнения кровь прихлынула к ее лицу. Она уже хотела выскочить из своего гнезда, чтоб обрадовать Акимова: путь дальше ему открыт, открыт, вплоть до Стокгольма. Сделав два-три шага, она замерла. Оттуда, от Насимовичей, донесся женский бойкий говорок. Катя догадалась: у портного сегодня день приема заказов, нагрянули первые модницы.
 
Катя снова легла на диван, сжалась, глядя на ходики, передвинула контрольное время еще на два часа, рассуждала сама с собой: «Глупо его приход ограничивать десятью утра. Ведь он не на поезде едет. Вероятно, устал. А потом сыро, слякотно, дорога вся в грязи. Тут по городу-то никуда не пройдешь, а уж там, в лесу, тем более».
Отсчитывали секунды ходики. Катя закрывала глаза, открывала, опять закрывала, пыталась даже уснуть, но все напрасно. Там, у Насимовичей, снова хлопали двери и слышались хождение, скрип стульев. Но теперь Катя даже головы не поднимала. Верещали томские модницы, гудел басок пана портного. И откуда они только берутся? Катя припомнила все зимние праздники. Ну, конечно, приближается рождество, а там не за горой и Новый год… Новый год — одна тысяча девятьсот семнадцатый! Каким-то он будет? Чем отметит историю?
В двенадцать Акимов не появился. Катя продлила свои ожидания еще на два часа, объяснила это очень просто: Акимов — опытный конспиратор. Прежде чем войти в дом к Насимовичу, он наверняка установит за ним наблюдение. А наблюдение его не обрадует. Женщины идут и идут к портному. Несомненно, Иван поймет, что это за люди. Их, этих чопорных, провинциальных модниц, напомаженных и надушенных до тошноты, можно узнать за версту. Катя вчера уже нагляделась на них, колеся по городу. Естественно, что Иван где-то пережидает. Раньше трех он не появится. Ведь прием заказов Насимович производит до двух. На белой бумажке, приклеенной на вывеске, ниже слов: «Дамские наряды. Изготовление высшего качества», — сказано: «Прием заказов по вторникам, четвергам, субботам с 10 до 2 часов дня. Иногородние заказчики принимаются в любое время».
Припомнив вывеску и это объявление Насимовича, Катя про себя усмехнулась: «Иногородние заказчики!..» Ловко придумал хозяин подпольной квартиры! Какие могут быть в Томске иногородние заказчики? Неужто поедут сюда из Красноярска, Новониколаевска и Омска? Иногородние — это такие, как она, как Иван Акимов… Вероятно, многие уже прошли через квартиру Насимовича по этой графе…
Но и после двух нарымский беглец не появился. В три часа в маленькую комнатку Кати вошел Насимович.
— Как, Зосенька, наскучило в одиночестве? — Он посмотрел на Катю внимательными глазами, изобразив печальную мину на лице, заговорил о другом: — А Гранит, Зосенька, не пришел. Ждать дальше бесполезно. С пароходом почему-то не получилось. Впрочем, почему не получилось, ясно. Гранит в Нарыме, пароход уходил из Колпашевой. За морем телушка — полушка, да за всяк просто ее не уцепишь. Одним словом, пространство, Сибирь.
— А провала у Гранита не могло случиться? Еще там, на месте, или где-нибудь дорогой? — спросила Катя, хотя и знала, что скажет ей в ответ Насимович.
— Все могло быть. Мы умны, мы все примеряем десятки и сотни раз. Но наш враг, Зосенька, тоже не дурак. — Насимович помолчал, кинув взгляд на дверь, снизил голос почти до шепота. — Я не хочу, Зося, чтоб Стася знала о твоей встрече на пристани. Не будем ее волновать. У нее сердце…
— Я согласна, пан Насимович.
— Товарищ Насимович, — чуть усмехнулся портной.
— Да, конечно, товарищ. Но привычка…
— Не осуждаю. Нет, нет. Пан так пан. А лучше все-таки дядя… Пора ведь и пообедать, Зося-Катя. Слышите, вон Стася уже посудой гремит.
В приоткрытую Насимовичем дверь хлынул аппетитный запах свежей еды, только что вынутой из печи.
— После обеда, Зося, часика на два я уйду. Возможно, что-нибудь известно о Граните другим товарищам, — все так же вполголоса произнес Насимович.