Красная Орхидея

— Вы хотели со мной поговорить. Я буду говорить, если вы мне поможете.
Анна обернулась на дверь и снова посмотрела на Эмили:
— Пойду узнаю, могут ли врачи задержать тебя тут на ночь. Я думала, тебя автоматически должны оставить для обследования.
— Да, да, пусть меня оставят здесь!
Ленгтон по-прежнему сидел в комнате ожидания. Когда она вошла, он нетерпеливо посмотрел на часы:
— Кроме нас, тут есть кому о ней позаботиться. Предлагаю уйти и встретиться с ней завтра.
— Ее брат говорил с тобой?
— Нет.
Анна села рядом с ним:
— Она в ужасе оттого, что ее заберут домой. Она говорит, что ее запрут в психушку, уберут с глаз долой. Если это случится, ты знаешь, будет весьма затруднительно представить ее показания в суде в качестве доказательства.
— Мы не можем ему воспрепятствовать. Это ее семья.
— Неужели ничего нельзя сделать? Может, поговорить с докторами и предложить оставить ее на ночь? Или хотя бы до тех пор, пока мы не сможем с ней поговорить, потому что она готова сейчас говорить, я в этом уверена.
Ленгтон встал и потянулся, сцепив руки:
— Вопрос в том, что, по-твоему, она знает? В смысле, нам известно, что ее не было дома, когда там была Луиза Пеннел, так что все, что она знает, скорее, восходит к тому инцесту, в котором мы и так не сомневаемся. Но это все равно не дает нам никаких улик касательно убийства.
— Но если она все же что-то знает? Ты видел: ее сестра норовиста, а сейчас она еще и обозлена. Она не позволит Эмили со мной пообщаться. Так что имеет смысл придержать девочку здесь и дать мне шанс узнать, что она может нам выдать.
Ленгтон зевнул и снова взглянул на часы:
— Ну, давай поговорю с врачом. Но я не собираюсь тут торчать: я и так весь выжатый. — Он вышел из комнаты ожидания.
Анна присела на мгновение, потом вернулась в палату к Эмили. Та сидела на краю постели, на ноги ей уже надели толстые розовые шерстяные носки. Белая больничная рубашка разъехалась у нее на спине, открывая бледное исхудалое тело. К ней по-прежнему была подсоединена капельница с глюкозой. Теперь Эмили казалась еще более напуганной и хрупкой. Волосы ее свисали безвольными прядями вокруг бледного лица, глаза глядели в пол.
Анна села рядом с ней:
— Я попросила своего начальника поговорить с доктором, но мы на самом деле мало что можем сделать, чтобы удержать тебя здесь, если они согласны тебя выписать.
Эмили ничего не ответила. Она даже не подняла головы, когда открылась дверь и вошла медсестра, чтобы измерить кровяное давление.
— Надо полагать, ее оставят тут на ночь? — обратилась Анна к медсестре.
Та молча замотала левое предплечье девушки черной манжетой с липучкой, подсоединила к прибору, накачала, глядя на круговую шкалу, и затем со свистом выпустила воздух.
Медсестра уже складывала свое оборудование, когда вошел Эдвард Виккенгем. Он холодно взглянул на Анну и резко сказал:
— Вам нет надобности находиться тут с моей сестрой. Соблаговолите уйти, пожалуйста.
Тревис хотела сказать что-нибудь Эмили, но та сидела все так же безучастно, глядя в пол. Анна секунду поколебалась и медленно вышла из палаты.
В коридоре Ленгтон еще беседовал с врачом. Не встревая в разговор, Анна прислонилась к стене. Была уже почти полночь, и она смертельно устала. Когда врач зашел в палату к Эмили, Ленгтон жестом подозвал напарницу к себе:
— Я сказал, что нам понадобится допросить мисс Виккенгем по поводу очень серьезного происшествия, и что, вполне возможно, ее придется взять под арест, и что я против того, чтобы ее увезли из больницы, и бла-бла-бла…
Анна посмотрела на закрытую дверь:
— Дело в том, что отец у нее медик, а братец из кожи вон лезет, расписывая, как прекрасно о ней будут заботиться дома.
— Да, знаю, но док на нашей стороне. Он думает, ей следует остаться тут на ночь и пообщаться с их психиатром.
Он мгновенно умолк, едва открылась дверь в палату Эмили и оттуда, яростно споря, вышли Эдвард и молодой врач.
— За моей сестрой будет самый лучший уход. Это же смешно! Я уже через час доставлю ее домой. Уложу в постель, приставлю к ней толковую сиделку. Не говоря уж о том, что ее отец — квалифицированный врач!
 
Доктор прикрыл дверь плотнее:
— Не сомневаюсь, что у вас наилучшие намерения, однако пациентка, на мой взгляд, не готова выписаться сегодня вечером. Кроме того, мисс Виккенгем сама не хочет…
— Господи, ей всего семнадцать лет! — оборвал его разозлившийся Эдвард. — Она не знает, что для нее лучше!
— Тогда тем более вы должны серьезно прислушаться к моему мнению. Это не первая ее попытка самоубийства. К тому же у нее искусственно опорожнен желудок, а кровяное давление высокое, это опасно. И вообще, у нее типичное истощение. Я считаю, что если до сего дня ее семья не заботилась о ее здоровье, то нынче вечером я не вправе выписать ее на ваше попечение. Завтра, возможно, это будет допустимо при условии, что она восстановит силы.
Еще некоторое время они продолжали спорить, продвигаясь к маленькой комнате ожидания прочь от стоящих в коридоре Анны с Ленгтоном.
— Отлично, он дерется за нашу команду, — отметил шеф.
Пятнадцать минут спустя Ленгтон увидел уходящего Эдварда — несказанно рассерженного. Брат даже не зашел в палату к Эмили. Когда Ленгтон попытался поблагодарить доктора, то получил холодный ответ:
— Ваше утверждение, будто моей пациентке грозит опасность от ее семьи, отнюдь не является главной причиной, почему я настоял на дальнейшем ее пребывании здесь. Какие бы вопросы вы ни хотели ей задать — подождите до завтра. Эмили Виккенгем очень слаба, и, я полагаю, как в физическом, так и в психическом аспекте она нуждается в лечении.
Ленгтон позвонил в участок, чтобы прислали женщину-офицера подежурить возле палаты Эмили Виккенгем. К этому времени было уже пятнадцать минут второго. Анна везла Джеймса домой, оба были вконец вымотаны. Когда Тревис остановилась возле его дома, неподалеку от ее собственного, он взялся за ручку дверцы и тихо сказал:
— Хорошо сегодня поработала, Тревис.
— Спасибо.
Он немного помолчал.
— Как твоя голова?
— Отлично. Небольшая шишка, но ничего страшного.
Правой рукой он ласково погладил ее затылок, отчего у нее замерло сердце и внутри все напряглось.
— Славный маленький боец… Знаешь, если хочешь утром подольше поспать, приходи в двенадцать. Отдохни.
— Спасибо, но, думаю, в первую очередь мне придется поехать поговорить с Эмили.
— А, ну да. А скажи-ка мне, как ты оказалась в ее квартире?
— Ну, мы же договорились, что я ее еще раз опрошу, — пожала плечами Анна. — Это запланировали еще до того, как мы отправились в Холл, и я обмолвилась Баролли… или он обмолвился… Короче, я сказала, что поговорю с ней по пути домой.
— Вообще, очень рискованно было с твоей стороны. Тебе все же следовало кого-то с собой прихватить. Я думал, ты этот урок уже затвердила с нашей последней с тобой совместной работы.
— Я же не знала, что там окажется Джастин.
— Это не оправдание! Там могло оказаться кое-что похуже — какое-нибудь ружье! Нельзя забывать о бешеной корове, когда скачешь через стадо. Научись обеспечивать себе тыл. Ты не бандит-одиночка — ты работаешь в команде и потому привыкай мыслить как командный игрок.
— Как ты?
— Точно.
Анна иронически подняла брови… но все же прикусила язык.
— Увидимся утром. — Он наклонился к ней и поцеловал в щеку.
От его запаха по телу прокатилась горячая волна. Такое бывает только в кино: когда героиня обнимает главного героя обеими руками, притягивает к себе и впивается в него долгим сладострастным поцелуем. У Анны не было такой удали, однако, когда Джеймс захлопнул дверцу машины, она пожалела, что упустила момент.
Анна припарковала «мини» возле дома и на лифте поднялась к своей квартире — на второй этаж пешком ноги ее уже не несли. Войдя к себе, она швырнула ключи на столик в прихожей и двинулась в спальню, на ходу высвобождаясь из пальто, одну за другой сбрасывая туфли, — оставляя за собой след из скинутой одежды.