Замок на песке. Колокол

– Из-за вас я просидел в одной позе долгие часы, а при ревматизме это настоящая мука, вот и все. Дайте-ка я взгляну, что вы там понаписали за сегодняшний день. – И он тяжело протопал к мольберту. Рейн пошла за ним и села на стул перед холстом. Она чувствовала себя усталой.
– Добрый боженька! – вскричал Демойт. – Дитя мое, и это все, что вы изобразили за последние два часа? Какой-то жалкий пятачок ковра! Ну и славно, – значит, вы пробудете с нами долгие годы. А может, вы, как Пенелопа, будете трудиться вечно? Ну что ж, я буду только рад. И подозреваю, что есть еще один-два человека, которые тоже будут рады. – Демойт склонился над стулом, на котором сидела Рейн, и коснулся ее волос. Тяжелой ладонью обнял затылок. Медленно опустил руку на ее шею.
– Картину я закончу, – произнесла Рейн, – и уеду. Но мне будет жаль. – Она говорила очень серьезно.
– Да, – сказал Демойт. Он взял другой стул и сел рядом с ней, касаясь коленями ее коленей. – Закончите и уедете, и я вас никогда больше не увижу. – Он говорил об этом как о чем-то обыденном, давным-давно решенном. Она внимательно смотрела на него. – Когда вы уедете, здесь останется мой портрет, а мне хотелось бы, чтобы остался ваш.
– Любой портрет – это и портрет художника, – ответила Рейн. – Создавая ваше изображение, я отражаю в нем себя.
– Спиритические бредни! Я хочу видеть вас во плоти, а не призраком.
– Художники воплощают себя в тех, кто им позирует, и зачастую почти в буквальном смысле. Берн-Джоунз изображал людей такими же худыми и мрачными, каким был он сам. Ромни всегда воспроизводил свой собственный нос. Ван Дейк – свои собственные руки. – В полумраке она протянула руку и, проведя пальцами по ворсистой ткани его пиджака, взяла Демойта за запястье.
– Ваш отец, да, он научил вас многому, – сказал Демойт, – но вы сами совсем иная и должны жить по-своему. Простите мне, старику, скучные речи. Вы не можете не понимать, как мне хочется сейчас обнять вас, и знаете, что я этого не сделаю. Рейн, Рейн. Расскажите-ка лучше, как по-вашему, зачем художнику нужно, чтобы модель походила на него? Вы хотите, чтобы я стал похож на вас? Что за причуда?
– Не знаю, наверняка есть какие-то пределы для нашего видения себя во внешнем мире. Свое собственное лицо мы изнутри ощущаем как трехмерную маску. И когда изображаем другого человека, на помощь зовем опыт осознания нашего собственного лица.
– Значит, наши лица не более чем маски? – Демойт коснулся лица девушки и осторожно провел пальцем по ее носу.
Мисс Хандфорт шумно вторглась в комнату и включила свет. Рейн не сдвинулась с места, зато Демойт отшатнулся, да так неуклюже, что ножки стула со скрежетом проехались по полу.
– Господи, вы все еще сидите здесь, в такой темноте! – воскликнула мисс Хандфорт. – А там мистер Мор пришел только что. Я посоветовала ему идти наверх, в библиотеку, думала, вы там. – Мисс Хандфорт протопала к окну и начала энергично задергивать шторы. Сад уже успел потемнеть.
– Мне не нравится, Ханди, что ты этаким стенобитным орудием вламываешься в комнату, – заметил Демойт. – Оставь шторы и поди скажи Мору, чтобы шел сюда.
– Пусть все остается здесь или убрать? – спросила Ханди, указывая на простыню, на холст и на прочие атрибуты.
– Пусть еще останется, если можно, – попросила Рейн.
– Это что же получается, вы собираетесь завладеть и моей гостиной? – пророкотал Демойт. – Дом и без того уже весь пропах красками. Иди, Ханди, ступай и доставь того господина из библиотеки.
Подходя предыдущим вечером к двери своего дома, Мор все еще сомневался – рассказывать жене или нет всю историю целиком? Вмешательство Тима усложнило задачу. «Теперь, если я расскажу откровенно, – размышлял Мор, – то брошу тень не только на себя, но и на него». Но не столько это останавливало Мора, сколько чувство, что все эти рассказы, и его, и Тима, делают историю куда более двусмысленной, чем она есть на самом деле. «Я видел тебя в автомобиле с девушкой». Тим произнес эту фразу так, что Мор вдруг увидел происходящее со стороны; и понял, что внешне это совсем иначе выглядело, а ведь ему самому все казалось обыкновеннейшей, зауряднейшей поездкой на автомобиле. Значит, размышлял Мор, если я сейчас изложу Нэн чистейшую правду, то это все равно ни к чему путному не приведет. Как ни старайся, у Нэн все равно останется подозрение, что от нее что-то утаили. А так вроде ничего и не случилось. Да ведь и в самом деле ничего не случилось, а вскоре и вовсе забудется. «Если не считать нескольких неизбежных официальных встреч, я с этой девушкой больше не увижусь». «И не будем больше к этому возвращаться» – вспомнились слова, сказанные Тиму, и, как он сейчас понимал, очень правильно сказанные. Тим не имеет привычки осуждать. А вот если рассказать Нэн, то она никогда не успокоится и его принудит вечно сожалеть и каяться.
 
В общем, войдя в дом, он все еще не решил ни за, ни против. Нэн встретила его внизу, у дверей.
– Ну вот ты и дома, а я волновалась. Ужин в духовке. Я испекла кекс, он там, на буфете, – возьмешь, если захочешь. Фелисити поужинала и ушла в кино, а мне надо посетить миссис Пруэтт. Ты, разумеется, представляешь, как это весело. Завтра вечером собрание на женских курсах, и Пруэттиха хочет знать мое мнение насчет того, что развивает женщину, кроме кино и танцев. Я тут же по телефону ответила ей, что кроме танцев и кино иных способов не вижу, но она хочет, чтобы я пришла. Надеюсь, не задержусь надолго, но ты ведь знаешь, как эта дама въедлива. – Через минуту Нэн yжe закрыла за собой дверь.
Мор сел ужинать. И тут же понял, что размышления не прошли даром: он наконец решил. Так вот, если он собирался рассказать все как было, то нужно было не зевать, пока она не ушла. Но этот момент прошел. Нэн «съела» полуправду. И разумней будет ее не разочаровывать. Если бы она спросила, он бы не стал скрывать. А так – пусть все остается как есть. Мор отрезал кусочек кекса и вдруг понял, что надо еще кое-что сделать. Нужно предупредить Рейн, что он передумал рассказывать жене. Надо сообщить, и не откладывая, иначе может выйти недоразумение. Над кексом Мор задумался об этом новом обстоятельстве. И тут подоспел очередной вопрос – расскажет ли она Демойту об этой загородной прогулке? От этой мысли Мор вновь не на шутку встревожился. «Обязательно встречусь с ней завтра, – решил он, – и выясню, сказала или нет, и если да, то надо будет как-то так сделать, чтобы дальше не пошло». Демойт, безусловно, тоже не болтун, но именно в эти обстоятельства посвящать его почему-то не хочется. Ведь старик славится язвительностью, а этот случай раззадорит его еще больше. Ну а что, если мисс Картер не скажет? Может так случиться? У нее такой независимый характер, и наверняка она умеет хранить секреты. А это вопрос в некотором смысле деликатный, поэтому, скорее всего, она ничего не скажет Демойту. И все же надо бы как-то выяснить. Но как? Ведь для этого понадобится обстоятельный разговор, а завтра целый день уроки, да и вечером тоже не получится, потому что вокруг мисс Картер, несомненно, будут посторонние – Демойт, например, и ну, в общем, какие-то другие люди. А если позвонить по телефону? Нет, не годится. Без Ханди не обойдешься, а уж она не промолчит. Подумав, Мор решил, что… напишет письмо. Потом лично отнесет его на Подворье. Встретится, если получится, с мисс Картер наедине, а если не получится, то найдет способ незаметно письмо передать.
Продумывание этих планов поглотило Мора с головой. И как только вопрос уладится, он, разумеется, будет всячески избегать встреч с юной леди. А если и встретится, то только после написания картины, на торжественном обеде. Какая тягостная, однако, выходит история. И все же предстоящее сочинение письма показалось ему занятием довольно приятным. Он отправился наверх, к себе в спальню, служившую ему одновременно и кабинетом, вытащил листки бумаги и принялся набрасывать черновик. Оказалось, это не так-то легко. Нужно же еще решить, как начать и чем закончить письмо, что именно написать и как поточнее выразить свою мысль. Сначала возник вот такой вариант: