Избранные циклы фантастических романов. Компиляция, Книги 1-17 (СИ)

Вебалс окончил говорить и вопросительно посмотрел на Палиона, ожидая от него ответа.
– Ты знаешь, что делаешь, но если ты не дашь потом подробных объяснений, то можешь забыть обо всем: и обо мне, и… об экскурсии «на Небеса», – изрек Лачек, боясь сказать лишнего в компании вампира, которому еще пока не доверял настолько, чтобы рассказать правду, откуда он родом и почему появился на Шатуре.
– А мне-то что? Мне все равно. Я ж те, Вебалс, сразу сказал: «…хочу бегать с тобой…», а с кем и против кого, мне до лампады, – кратко и четко изложил свою позицию кровосос и для пущей убедительности зашевелил своими распухшими ноздрями.
– Вот и славненько, господа! Организационный момент решен, кредит доверия получен, а значит, я приступаю к изложению плана! – усмехнулся Вебалс, ничуть не чувствующий боли, не чувствующий потому, что временно, до утра, заблокировал все функции своего непростого мозга, кроме тех, что нужны были ему для решения поставленной задачи.
Его Величество Король Лиотона Гернс Великодушный был сегодня не в духе. Его красивое, волевое лицо выражало лишь усталость и злость, он с отвращением смотрел на пировавших рядом с ним герцогов да принцев, проклинал своих венценосных предков за недальновидность и с нетерпением ждал, когда же этот праздник закончится, точнее, когда в соответствии со сложным, дворцовым этикетом ему наконец-то будет позволено удалиться.
Разве это не парадокс? Он, кто пишет законы, повышает налоги и объявляет войны, должен был подчиняться глупейшей традиции, и все потому, что его прапрапрадед, Герхабил Суровый, однажды позволил себе слабость выпить в обнимку со своими слугами. Этот поступок был так для него нетипичен, так понравился натерпевшимся унижений от жестокого короля слугам, что они схватились за него, как ребенок за подол мамашиной юбки, и вот уже несколько веков их потомки мучают наследника сурового предка, заставляя пить с ними за одним столом.
Гернс хоть и слыл великодушным, но всегда держал дистанцию и не подпускал к своему трону никого ближе, чем на пять шагов. Жалобы, прошения и челобитные подавались ему через слуг, а принцы с герцогами, его дальние и не очень дальние родственнички молча стояли возле трона и терпеливо ожидали монаршей милости: королевского замечания, мимолетного взгляда или всего лишь одобряющего смешка.
Королевская власть священна, монарх же не просто идол, а живое воплощение ее, а значит, не может быть легко доступен в общении даже тем, кто чуть менее родовит и при определенном стечении обстоятельств тоже мог бы взойти на трон.
Глупую традицию, символизирующую непонятно что, было давно пора отменить, поскольку она подрывала устои. Однако придворные блюстители этикета и первые вельможи королевства упорно сопротивлялись, прикрывая свое тайное желание хоть немного, хоть ненадолго приблизиться к высшей власти громкими словами о почтении к предкам.
Раньше было еще хуже. Лет пять-шесть назад вот точно на таком же осеннем балу царедворцы так разошлись, что напоили короля, а затем принялись, отпихивая друг дружку от стола и кидаясь капустой, подсовывать самодержцу на подпись бумаги сомнительного содержания, прикрывавшие их воровство и жалующие высочайшие привилегии. Наутро король уже не помнил, кому и что подписал, поэтому поступил просто. Первым делом казнил всех устроителей празднества, обвинив их в измене и покушении на Его Величественную Особу (монарх столько выпил, что мог и не выжить). Затем расплата настигла и всех без исключения участников веселого застолья: одних король сместил, других сослал, одним словом, основательно проредил свое ближайшее окружение. Конечно, многим это не понравилось, в некоторых удаленных городах даже вспыхнули бунты, но, к счастью, дворцовая кодла весьма неорганизованная общность, мятежные вельможи не смогли договориться между собой, как поделить власть, поэтому беспорядки были прекращены быстро и почти без потерь. Междоусобица продлилась всего месяц и не нанесла урона казне. Что же касалось жертв, то тысяча-другая прирезавших друг дружку солдат – несущественная плата за власть. Зато с тех пор не попавшие под опалу вельможи присмирели и уже не осмеливались докучать просьбами королю во время коллективного застолья. Вот и выходит, что хоть на одной скамье с монархом и сидели люди, но он все равно был один-одинешенек. Позволять другим немного погреться в лучах своей богоподобной особы, вот в этом-то как раз и состоит настоящее монаршее великодушие.
 
– Ваше величество, позвольте заметить, вы сегодня великолепны, – раздался слева от короля, медленно вертевшего в руках кубок и меланхолично взиравшего на постные рожи притихших придворных, заискивающе нежный голос.
Гернс Великодушный изволил повернуть голову и мельком взглянуть на осмелившегося заговорить с ним льстеца. Это был герцог Самвил, прирожденный интриган, хитрый казнокрад и просто мерзкий червяк, имевший виды на его трон. Гернс с детства недолюбливал двоюродного братца и искренне сожалел, что их родство было близким и с мужской стороны. Если бы по материнской линии или пусть по отцовской, но Самвил был хотя бы троюродным, король уже давно, к великому своему облегчению, сослал бы интригана в пограничную глушь или еще проще, казнил бы, обвинив в растрате казны и в измене. А так, с присутствием при дворе негодяя приходилось мириться и порой жертвовать своим здоровьем настолько, что выслушивать его бредни, в которых почти всегда имелись и скрытый смысл, и хитрый подтекст.
– Чего тебе? – пиршество слишком утомило монарха, чтобы он обращался к родственничку на вы и величал братца герцогом. – Опять какая-нибудь «нижайшая просьба»?
– Нет, что вы, ваше величество, как можно?! – довольно убедительно изобразив на расплывшемся в улыбке лице недоумение, прошептал склонившийся в поклоне Самвил. – Мне показалось, вы скучать изволите, и нижайше осмеливаюсь предложить вам маленькие, но весьма приятные развлечения.
– Знаю я твои забавы, – устало отмахнулся король. – Опять танцовщицы или на этот раз заставишь фрейлин голышом хороводы водить?
– Да что вы, как можно?! Я ни за что не осмелился бы предложить нашему любимому монарху такое вульгарное, низкопробное зрелище, – опять стал кривляться придворный льстец. – Я позволил себе подготовить увлекательные гонки на колесницах, а если у вас душа не лежит к подобным утехам, то прошу обратить ваш божественный взор во-о-о-он туда!
Недоверчиво ухмыльнувшись, король все-таки посмотрел в направлении, куда тыкал холеным пальчиком герцог, посмотрел, обомлел и уже не смог оторвать глаз от изящного создания в бальном платье, олицетворявшем все прекрасное и невинное, как незатронутая людьми высь небес.
– Не правда ли хороша? Она не похожа на всех остальных, она изумруд в куче навоза, так ограните ее, ваше величество, ограните прямо сейчас! – лился в ухо короля мягкий, мелодичный голос герцога, гармонично дополняя нежный и преданный взор баронессы, гипнотизирующий его очи. – Она совершенна, этот цветок, этот шедевр природы зовут баронесса Октана. Она прибыла из провинции лишь для того, чтобы хоть раз припасть к вашей монаршей руке. Не стоит разочаровывать подданных, ваше величество, дайте ей шанс доказать ее преданность и бескорыстную, невинную любовь!
– Почему же невинную? – с разочарованием в голосе произнес король, сердце которого забилось необычайно часто, а в душе возникло неумолимое желание сорвать дикий цветочек, побаловаться с ним часок-другой, а затем растоптать чуть-чуть повядшую красоту сапогами.
– Ее любовь чиста и невинна, – продолжал внушать герцог, – поскольку в отличие от алчных придворных дам она ничего не хочет взамен: ни титулов, ни злата, ни наград, только раз, а может, несколько раз, слиться воедино с вашим божественным, желанным ей телом.
– Через полчаса… ко мне… – трясущимся голосом произнес Гернс, великодушно решивший и даже загоревшийся вдруг желанием пойти навстречу преданным подданным.
– Будет сделано, ваше величество, ваша воля для меня закон, – пропел Самвил тихим голоском и, боясь дотронуться до неотрывно таращившегося на свою протеже короля, быстренько удалился.