Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Анастасия только усмехнулась — в своей сухой, недоброй манере:
«Попробовал бы он!» — сказала она и добавила: «Конечно, я приняла меры!»
«Какие?» — спросил я.
«Оставила за собой несколько бумаг, а точнее — запечатала их вместе с пояснительной запиской в конверт и отправила на хранение поверенному».
«Да что такое поверенный для Кальберга? Почему его-то он не обворовал или не ограбил?»
«А как бы он это сделал?»
Я не понял:
«А в чем, собственно, сложность?»
«Только в том, — Анастасия вновь усмехнулась, но теперь уже в мой адрес, — что этот поверенный — малый и сам не промах и всякого такого рода документацию ни дома у себя, ни в конторе не хранит. Она…»
А дальше я не поверил собственным ушам:
«Она, — как что-то совершенно обыденное заявила Анастасия, — постоянно путешествует из адреса в адрес, в среднем за год совершая одно кругосветное путешествие!»
Я потерял дар речи.
— Кругосветное путешествие? — воскликнул пораженный Чулицкий.
— Кругосветное путешествие! — подтвердил Митрофан Андреевич. — Представляете? Оказывается, этот ловкач обзавелся по всему миру корреспондентами — и сам для других стал одним из звеньев в цепи — и всё, что требует особенно тщательного хранения при том, что хранение это может быть связано со смертельным риском, попросту отправляет гулять по миру. От корреспондента корреспонденту.
— Великолепно! — восхитился я.
— Вот и Кальберг, — улыбнулся Митрофан Андреевич, — едва узнал о том, какому поверенному Анастасия доверила бумаги и записку, был вынужден от нее отступиться. Даже больше: он, полагаю, и дня не пропускал без того, чтобы не помолиться за здоровье этой поразительной женщины!
Послышались смешки: хоть кто-то сумел поставить страшного барона на место!
— Так до чего же Анастасия договорилась с Кальбергом: не считая, понятно, гарантий своей безопасности?
— А вот до чего, — ответил Митрофан Андреевич. — Во-первых, Кальбергу пришлось согласиться обменять фальшивки на звонкую монету, причем без утайки: один к одному. Анастасия, по собственному ее признанию, хотела было поживиться и на этом, запросив повышенный курс, но тут уже Кальберг встал в позу:
«Анастасия Маркеловна! — заявил он. — Я сам пойду в полицию, если вы не прекратите жульничать!»
Это был своего рода комплимент, и женщина растаяла.
В общем, сошлись на «равноценном» обмене — рубль за рубль. Но помимо того, Кальберг взял на себя и дополнительную обязанность: помочь Анастасии с вступлением в другие составные части оставшегося от Бочарова наследства — имением в Финляндском княжестве и домом в Петербурге. То есть — управляющим обществом «Пикар и компания». Это второе оказалось достаточно хлопотным дельцем, но барон провернул и его.
И снова я перебил Митрофана Андреевича:
— Раз уж бумаги оказались фальшивыми, то как получилось, что компания и ее собственность оказались настоящими?
Митрофан Андреевич кивнул:
— Да, и у меня возник такой же вопрос, но всё оказалось достаточно просто!
— Как?
— Кальберг не предполагал ни то, что с Бочаровым случится несчастье, ни то, что его наследница окажется такой… пронырой. Как человек воистину деловой, он разложил риски своего предприятия по разным корзинам, и одной из таких корзин и стал, сам того не подозревая, Бочаров. Говоря проще, Кальберг считал, что подложно оформленное на Бочарова — акциями — иностранное общество остается такой же его, Кальберга, безусловной собственностью, как если бы акции были оформлены на него самого. В конце концов, общество — не наличность. Общество можно было доверить стороннему лицу!
— И он просчитался!
— Безусловно!
— Вот так провидец!
Можайский:
— Ничего особенного.
Мы — я и Митрофан Андреевич — вопросительно посмотрели на его сиятельство.
— Раз уж вы заговорили о Кальберге как о деловом человеке, — пояснил он, — то вы должны понимать: убытки для деловых людей — не новость, а обыденность. Здесь потерял, там получил… или наоборот.
— Но с Анастасии он ничего не получил!
— Вы в этом уверены?
 
Мы с Митрофаном Андреевичем переглянулись.
Митрофан Андреевич:
— Что же, по-вашему, он с нее получил?
Можайский вздохнул:
— Очередную не сразившую его случайность!
Я вздрогнул. Митрофан Андреевич тоже.
— Гм… если так смотреть на ситуацию…
— Почему бы и нет? — Можайский вздохнул еще раз. — Для «делового человека» такого сорта, как наш барон, это — совсем немало. Думаю, очень немало.
Мы были вынуждены согласиться.
На какое-то время в гостиной воцарилась почти полная тишина. «Почти» — потому что Инихов с изрядным шумом попыхивал сигарой, доктор сопел на диване, а наши молодые друзья — Любимов и Монтинин — вполголоса о чем-то переговаривались. О чем, расслышать я не мог, да меня, признаюсь, их задушевная беседа не очень-то интересовала!
Кроме того, в окно лупили градинки: сухо потрескивали, отскакивая от стекла, и ударились об отлив.
Пробили часы.
Чулицкий распахнул крышку своих — на цепочке — и сверился.
Можайский бросил взгляд на запястье: он — помнится, об этом я уже зачем-то говорил — носил офицерские, наручные.
Гесс подошел к Саевичу, и они, подобно поручику и штабс-ротмистру, тоже о чем-то заговорили вполголоса.
Без, если можно так выразиться, дела оставался только Иван Пантелеймонович, но этот доблестный потомок всех олимпийских чемпионов разом ничуть, по-видимому, не тяготился тем забвением, в котором оказался. Он, не привлекая к себе внимания, отошел к камину и, присев подле него на корточки, начал осматривать недавнее место едва не приключившегося пожара. Взяв валявшуюся там же кочергу, он пошевелил залитые угли: ни искры не посыпались, ни огонек не шевельнулся.
— Померли! — констатировал он и, снова поднявшись на ноги, вернулся в свой угол: за креслом, на котором обычно сидел Можайский.
Сам Можайский, однако, в кресле не сидел. Посмотрев на часы, он вернулся к своему недавнему занятию: погруженный в какие-то мысли, принялся расхаживать по гостиной.
Я же в полной мере воспользовался возникшей в рассказах передышкой: правил текст, вычитывая его куски, и делал памятные метки — чтобы потом, когда всё записанное мною начнет превращаться в связное повествование, не запутаться в нем самому и не запутать других.
Так протекло какое-то количество сравнительно спокойных минут. Сколько именно их было, я не скажу, но, вероятно, не так уж и мало, потому что когда тишину снова нарушил обращенный к Митрофану Андреевичу вопрос, Митрофан Андреевич успел настолько погрузиться в себя, что еле-еле выплыл на поверхность сознания.
— А что с Клавдией — сестрой Анастасии?
Вопрос был задан отложившим сигару Иниховым.
— Что? — переспросил Митрофан Андреевич. — Ах, Клавдия…
— Да: что с ней-то приключилось? Вы говорили, что она умерла естественной смертью, а не была убита. Как она умерла?
Митрофан Андреевич провел рукой по усам, его лоб пошел морщинами:
— Естественной смертью — не то выражение. Ее не убили, это — правда. Но и естественной ее смерть назвать невозможно!
— Что же случилось?
— Несчастный случай. Впрочем, — добавил тут же Митрофан Андреевич, — не будь вообще всей этой истории, не было бы, как ни парадоксально, и несчастного случая. Именно поэтому Анастасия — в первые минуты моего визита — сказала с такой убежденностью: не свяжись ее брат с Кальбергом, окажись она сама более прозорливой с самого начала, не сделай она тех шагов, какие сделала после, ничего бы с Клавдией не произошло. Была бы она жива и здорова — поныне!
— Ну, а все-таки?
Митрофан Андреевич — в который уже раз — слегка взъерошил усы:
 
— Неприятная история, даже вспоминать не хочу… Так было дело!
Я начал записывать.
— Несколько последовавших за встречей дней Анастасия и Кальберг — в полном согласии друг с другом — занимались упорядочиванием дел погибшего Бочарова, приведением в порядок его довольно обширного, но, если можно так выразиться, разрозненного наследства, улаживанием различных юридических тонкостей. Хлопот было много, времени они отнимали немало, присутствие Анастасии требовалось почти постоянное. И это — ее постоянные отлучки из дома — насторожило опасавшуюся за свою судьбу Клавдию. Она, Клавдия, почему-то решила, что сестра задумала избавиться от нее, хотя ни о чем таком — невероятно, но правда! — Анастасия даже не помышляла.