Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Я кивнул:
— D’une manière vulgaire [506].
— Вот-вот! — подхватил Митрофан Андреевич. — Точно подмечено!
— И?
— Барышня из магазина смотрела на них — Анастасию и Кальберга — с нескрываемыми чувствами: с завистью в отношении Анастасии и с пренебрежением к барону, опустившемуся до такой странной для него спутницы. И это, как я уже сказал, добило барона окончательно. Швырнув деньги чуть ли не в лицо злополучной продавщице, он выскочил из магазина и стал дожидаться снаружи. А ждать ему пришлось немало: шляпу предстояло упаковать в коробку — со всеми тщанием и предосторожностями!
Когда, наконец, Анастасия вышла из магазина, держа в руке нарядную коробку, Кальберг уже находился в том помрачении рассудка, когда и лучший из игроков мало на что годится.
«Теперь мы можем поговорить». — милостиво предложила Анастасия.
«Но не здесь же!» — взмолился барон.
«Пойдемте».
Они вышли из Пассажа. Анастасия взяла барона под руку — Кальберг было, сопротивляясь, дернулся, но ему пришлось подчиниться и этой выходке — и повлекла его по Садовой.
«Вы ведь ничего не имеет против прогулки по Михайловскому саду?»
«Нет», — огрызнулся барон.
И, верите ли, господа, мне так и хочется добавить — «несчастный»!
Митрофан Андреевич на мгновение-другое умолк.
— В саду, — оправившись, продолжил он, — и состоялся тот самый разговор, ради которого Кальберг на свою голову и напросился к Анастасии.
«Итак, — начала женщина, — вас почему-то смутила названная мною цифра. Четверть миллиона. В чем дело, господин барон?»
Кальберг пробормотал что-то неразборчивое.
«Вы считаете, что это много?»
Тогда Кальберг вырвался из-под руки Анастасии и посмотрел на женщину с неподдельной злобой:
«Да вы хоть знаете, о каких деньгах идет речь?»
«О тех, полагаю, — ответила она, — которые на вашей службе заработал мой брат. А еще…»
Барон перебил Анастасию:
«Это ваш брат сказал вам, что он заработал именно столько?»
«Разумеется. Но и это…»
«Четверть миллиона?»
«Да!»
«Рублями?»
Теперь Анастасия растерялась:
«Что значит — рублями?» — спросила она, не поняв странное уточнение Кальберга.
Барон же задал новый вопрос:
«Кредитными билетами?»
«Да о чем вы, в конце концов!» — растерянность Анастасии сменилась гневом: она решила, что Кальберг вполне уже оправился после полученного в Пассаже урока и попросту над ней издевался!
«А!» — едва ли не зарычал Кальберг. — «А! Я так и думал! Ничего вы не знаете! И братец ваш ничего не знал! Четверть миллиона! Ха-ха! А резаную бумагу не желаете?»
Анастасия — до этого момента она и барон худо-бедно, но все же шли по дорожке — резко остановилась:
«Резаную бумагу?» — переспросила она.
«Вот именно!» — злорадно подтвердил барон. — «Бумагу!»
«О чем вы?»
«А как вы думаете, в чем держал свои накопления ваш брат?»
Анастасия задумалась, но на память ей ничего не пришло: Бочаров никогда не сообщал ей такие детали. Все, что ей было доподлинно известно, это — существование safe’а в столичной конторе Московского купеческого банка: Бочаров арендовал его за несколько месяцев до свей гибели, и аренда оставалась действительной еще добрых месяцев семь. Ключ от ящика лежал в запечатанном конверте, каковой конверт, в свою очередь, находился у поверенного. Именно он — этот поверенный — должен был вручить Анастасии конверт после того, как будет официально зачитано завещание. Может показаться странным, что Анастасия вообще об этом знала, но о своих распоряжениях ей рассказал сам Бочаров: возможно, предчувствуя недоброе или, что тоже возможно, опасаясь за свою жизнь в связи с начатым им расследованием относительно Кальберга.
«Не знаю», — честно призналась Анастасия.
«Тогда я вас просвещу!»
«То есть?»
Кальберг стащил с руки перчатку и щелкнул пальцами:
«Пуф!» — воскликнул он. — «В фальшивых облигациях ваш брат хранил свои сбережения. Вот в чем!»
На мгновение Анастасия застыла в понятном потрясении, но тут же опомнилась. Перед ее мысленным взором пронеслась недавняя сценка: при слове «полиция» барон хватает вожжи, а затем и вовсе вскакивает обратно в коляску.
«Ах, вот как!» — медленно, с расстановкой и с явной угрозой произнесла Анастасия. — «Вот, значит, как!»
Кальберг явно угрозу расслышал. Его лицо, только что насмешливое и с победительным выражением, резко изменилось:
«Вас это не смущает?»
Анастасия хохотнула:
«На мой взгляд, так даже лучше!»
Барон растерялся окончательно:
«Не понял?» — с выраженным удивлением протянул он и повторил: «Не понял?»
Анастасия тут же, издевательски улыбаясь, пояснила:
«Как вы думаете, что произойдет, когда я предъявлю эти бумаги к оплате?»
«Но вы не можете это сделать!» — воскликнул барон.
«Отчего же нет?»
«Но… но…» — барон начал запинаться, аргументы явно не шли ему на ум.
«Вот видите!» — Анастасия…
— Минутку! — я перебил Митрофана Андреевич, внутренне удивляясь тому, что никто еще не сделал того же. — Минутку!
— Да? — недовольно отвлекся на меня полковник.
— А не те же ли это бумаги, о которых уже заходила речь? В связи… э… — я быстро выхватил из кармана уже исписанный блокнот и начал быстро перелистывать странички. — В связи с Гольнбеком?
Митрофан Андреевич пожал плечами:
— Мне-то откуда знать?
Чулицкий:
— Скорее всего, да.
— Но тогда Кальбергу нечего было бояться!
— Почему?
— Ну, как же… — я перелистнул еще несколько страниц. — Вот же: разве не получилось так, что Кальберг оказался под покровительством самого…
Я замолчал, не рискуя произнести имя. Поняли меня, однако, все, а Чулицкий — так и вовсе пробормотал:
— Ох уж мне этот Бесков!
— Так чего же было бояться Кальбергу?
— А вот чего! — Можайский.
— Ну, прошу тебя, поясни!
Можайский прошелся по гостиной, на пару секунд задержался у окна, за которым по-прежнему свирепствовал лютый зимний шторм, и уже затем спокойно сказал:
— Кальберг дал слово, что бумаги — никакие: ни новые, ни старые — больше не всплывут. Только на этом условии… граф [507] согласился его прикрыть и не выдал: ни мне, ни Михаилу Фроловичу. И вдруг — о-па! Казначейству к уплате предъявляется фальшивок аж на четверть миллиона рублей! Ты представляешь, каким скандалом пахнет? Какой историей? Тут уж никаким фон Бесковым не прикроешься, не говоря уже о том, что и сам фон Бесков не замедлил бы выложить всю правду.
— Так что же…
— Да! — Можайский машинально склонил голову к плечу. Страшная улыбка в его глазах сияла в полную силу. — Сплошные случайности! Случайность на случайности и случайностью погоняет… столько всего происходило вокруг! Столько всего, что могло бы если не предотвратить преступления, то хотя бы помочь куда как раньше выйти на Кальберга и его сообщников… И ведь надо же быть такому, чтобы ни одна — уму непостижимо: ни одна! — из этих случайностей не выстрелила и не сразила Кальберга наповал! Вот и верь после этого сочинителям, выдумавшим принцип ружья [508]!
— Выходит, во власти Анастасии было уничтожить Кальберга!
— Вот именно.
— Теперь я понимаю…
Я быстро сделал несколько пометок, а потом — также на скорую руку — вычеркнул несколько более ранних пояснений. Можайский, Митрофан Андреевич, Чулицкий и остальные на удивление терпеливо ждали.
— Но вот чего я все-таки не понимаю, — я спрятал исписанный блокнот обратно в карман, а в нынешнем пару страниц заложил пальцем, — так это почему Анастасия осталась жива!
Можайский в раздумье прикусил пухлую нижнюю губу. Митрофан же Андреевич ответил сразу:
— Я тоже, когда услышал о самом настоящем шантаже и даже не зная еще о прочих фальшивках и об участии в деле… — полковник запнулся, — графа фон Бескова, поразился: как могло получиться, что Кальберг не решил проблему radicalement? Ведь это было бы так для него естественно! Что же его остановило? И я, разумеется, задал соответствующий вопрос Анастасии.