Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Да какая случайность! — перебил я начавшего было говорить Можайского. — Если страховку не платят, значит — умысел!
— Или, — теперь Можайский перебил меня, — невиновная небрежность.
— Невиновная небрежность? Ты в своем уме? Как такое возможно?
— Очень просто. — Можайский, пристально — даже театрально-пристально — глядя на меня, сделал шаг в сторону.
— Ты…
— Ой! — воскликнул он, не сводя с меня взгляда.
Послышался плотный хруст. Резко запахло водкой. Я перевел взгляд от глаз Можайского на пол и вскрикнул:
— Ты раздавил бутылку!
— Да что ты! — Можайский тоже посмотрел себе под ноги. — Вот ведь какая незадача!
— Ну, и что ты хочешь показать этой нелепой демонстрацией? — нахмурился я. — Разница очевидна!
— Совсем не настолько, как тебе кажется, — парировал Можайский.
— А я говорю…
— Послушай, — перебил меня Можайский. — У тебя ведь есть приходящая прислуга?
— Конечно. Да ты же сам знаешь: тетушка Поля…
— А если, допустим, — вновь перебил меня Можайский, — эта почтенная дама допустит какую-нибудь оплошность?
— Какую? — не понял я.
— Да вот хотя бы…
Можайский быстро осмотрелся, а затем — не найдя, очевидно, ничего подходящего в гостиной — даже высунулся в коридор и осмотрел и его. В коридоре, однако, тоже ничего не нашлось. Тогда Можайский совсем вышел из гостиной и исчез на полминуты — минуту.
Вернулся он с объемной бутылью.
— Зачем тебе керосин? — ахнул я.
— А вот зачем!
Можайский направился к камину, а во мне взметнулось недоброе предчувствие:
— Эй! — закричал я. — Остановись! Стой, говорю!
Но было поздно.
Можайский, на ходу откупорив бутылку, в несколько шагов подскочил к камину и, кочергой отбросив подальше тлевшие угли, сунул бутылку в камин.
Тогда уже ахнули все. Митрофан Андреевич подбежал к Можайскому и схватил его за руку:
— Что вы делаете, князь?!
— Посмотрим…
Митрофан Андреевич схватил кочергу и попытался подцепить уже разогревшуюся бутыль, но вышло еще хуже: бутыль опрокинулась, керосин хлынул на угли. К самой полке немедленно взвилось пламя. Митрофан Андреевич, чертыхаясь, отскочил.
— Что вы наделали!
Отпихивая нас, к камину подлетел Чулицкий:
— Невероятно! Глазам своим не верю!
И — как до него Митрофан Андреевич — отпрыгнул.
Пламя уже вырывалось наружу. Я в оцепенении смотрел на готовую вот-вот разразиться катастрофу.
За моей спиной послышался топот. К камину протиснулся поручик…
— Нет! — заорал Митрофан Андреевич, пытаясь перехватить нашего юного друга.
Однако поручик успел выплеснуть на пламя добрую половину эмалированного таза воды.
В следующий миг пламя вырвалось из камина и — по водяным дорожкам — начало растекаться по гостиной [497]. Я схватился за голову.
— Я не хотел… — начал бормотать поручик.
— Олух царя небесного! — закричал на него Митрофан Андреевич.
И тут — на счастье, хотя, как вы, читатель, помните, непродолжительное — кто-то вырвал из рук поручика таз с остатками воды. Наш юный друг ойкнул, но таз выпустил. Я круто повернулся к новому действующему лицу: им оказался Инихов.
Сергей Ильич — молча, сосредоточенно — сунул в таз подобранную где-то с пола скатерть, еще какое-то время назад покрывавшую разломанный чуть позже стол, вымочил ее в воде и швырнул на огненные дорожки. Скатерти хватило на все: она покрыла их разом, и все они разом потухли.
Я с облегчением вздохнул.
— Вот так, вот так… — тогда и только проговорил Инихов и снова вернулся в свое кресло.
— Отличная работа! — взглядом знатока оценил поступок Инихова Митрофан Андреевич.
— Ну, Можайский!
Мы обернулись на Чулицкого.
Красный, с взъерошенными волосами, Михаил Фролович так и сверкал глазами:
— Ну, Можайский! Это слишком даже для тебя!
Его сиятельство виновато развел руками:
— Не думал, что так получится!
— О чем же ты вообще думал?
— Да вот… — Можайский кивнул в мою сторону.
Взгляды всех устремились на меня. Я топнул:
— Отлично, господа, превосходно! Мебель испорчена, обои оторваны, паркет разломан! Что-нибудь еще? Прошу вас, не стесняйтесь! Нужен пожар? А давайте!
Только что суровый на вид, Митрофан Андреевич неожиданно хмыкнул и расплылся в улыбке. Его слегка раскосые глаза заискрились смехом:
— А ну-ка, Сушкин! Что вы на это скажете?
— Чтобы я еще раз…
— Нет, Сушкин, — оборвал меня Митрофан Андреевич, — вы не поняли. Если бы пожар и впрямь случился, кто был бы виноват?
Злость улетучилась. Я задумался.
По всему выходило, что налицо — сначала злой умысел, а потом — несчастный случай. Сначала Можайский нарочно сунул бутылку в камин, а потом поручик вы — сам не понимая, что творит — выплеснул на пламя таз воды. Но… позвольте: а как же я? Ведь всё происходило ровнехонько на моих глазах! Выходит, устраниться от ответственности я тоже не могу? Выходит, не вмешайся Сергей Ильич, плакала бы моя страховка? А что там говорил Можайский насчет приходящей прислуги? Что он имел в виду? Уж не то ли, что, во-первых, она, прислуга эта, может сотворить любое бедствие — намеренно или по невнимательности: неважно, — и что ее, прислуги, действия не снимают ответственность с нанимателя? Ведь между служащим и работодателем заключен договор взаимного доверия! А значит, работодатель полностью разделяет ответственность за все, что натворит прислуга даже в его отсутствие!
— Ну, Сушкин, — поинтересовался Митрофан Андреевич, — придумали что-нибудь?
— Вы хотите сказать, что в этом пожаре был бы — в конечном итоге — виновен я?
— Разве не так?
— Получается, так: вы — мои гости, я за вас отвечаю.
— Плакала бы страховка?
— Очевидно.
— Несмотря на то, что осознанной вины ни в каких из ваших поступков не было?
— Да.
— Вот видите!
Я был вынужден согласиться:
— Действительно просто.
— Так же, как вы теперь понимаете, и в случае с аферами Кальберга.
— Понимаю!
Мы, оставив мокрую, но, тем не менее, местами прогоревшую скатерть валяться как была, отошли от камина. Митрофан Андреевич налил мне водки, налил и себе. Мы выпили, и еще вопрос, кто в этой водке нуждался больше: я или он. С одной стороны, я натерпелся страха, но с другой, что может быть ужасней для пожарного, чем соучастие в поджоге?
В общем, мы выпили, а там уже и беседа вернулась в нормальное русло. Временами даже слышались шутки — преимущественно в адрес нашего юного друга, невольно чуть было не спалившего дом. Затем, когда общее напряжение рассеялось окончательно, разговор снова стал деловым, и мне опять пришлось браться за карандаш: нужно было записывать!
— К убийствам, — рассказывал Митрофан Андреевич, — Бочарова подвели не сразу, но все же подвели. Правда, сам он в них — непосредственно — участия не принимал: обязанности у него были другими. Но он о них знал, да и не мог не знать: с определенного времени все пожары, в которых он был задействован Кальбергом, были связаны с гибелью людей.
— Но разве мы не установили, — поручик, — что на самом деле в пожарах никто не погиб?
— Мы достоверно установили один такой случай, — Митрофан Андреевич, — и по аналогии распространили его на все остальные. Но даже если это и верно, вы явно забыли: в каждом пожаре находили трупы!
— Но, может быть, это так же, как и с Некрасовым-старшим? Умерший больничный пациент?
— Возможно.
— Но тогда…
— Но тогда, — перебил Митрофан Андреевич, — мы все равно имеем десятки трупов: тех несчастных, которых отравили смертельным уколом!
— Ах, черт!
— Вот именно.
Митрофан Андреевич выдержал паузу. Новых возражений ни от кого не последовало, и тогда он продолжил:
— Бочаров сделался полноправным членом шайки и к тому же — не последним в ней. Малый он был чрезвычайно смышленый, имел какое-никакое образование, в армии поднабрался манер и обтесался… в общем, настоящий был gentleman, как сказали бы наши друзья-англичане: если, разумеется, поближе не присматриваться! И это его «джентльменство», эта его осанистость, эта его выправка — всё это здорово ему помогало в выполнении возложенных на него обязанностей. Очень быстро он приобрел такой авторитет, что все остальные входившие в банду пожарные добровольно встали под его начало: вроде бы де юре и равные ему, а де факто — нет. Так и получилось, что даже сам Кальберг и сам Молжанинов оказались вынуждены считаться с ним. А это означало ни много — ни мало: огромные отчисления с прибыли. По сути, повторю, Бочаров в достаточно короткое время стал едва ли не полноправным вожаком: почти таким же, какими — до своей ссоры — были Кальберг и Молжанинов!