Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

«Я говорю правду!» — требовательно воскликнула она.
Я сдался:
— Анастасия Маркеловна! — по моей спине бежали мурашки, сердце тревожно стучало, но голос был ровен. Я даже постарался придать ему оттенок сочувствия, но не уверен, что именно это у меня получилось. — Анастасия Маркеловна! Я верю вам, успокойтесь. Рассказывайте, что было дальше!
Взгляд Анастасии стал оценивающим. Очевидно, оценка оказалась удовлетворительной, потому что напряжение, буквально витавшее в воздухе, вдруг спало: как-то внезапно, само собой, исчезло бе следа.
«Я, — продолжила рассказ Анастасия, — набросилась на сестру и, схватив ее за волосы, поволокла обратно в комнату. Клава… не сопротивлялась: только повизгивала. В комнате я бросила ее обратно на постель, нависла над ней и перехватила руки с волос на горло…»
Я вздрогнул, но сделал вид, что просто зябко повел плечами: в гостиной действительно было не жарко, пальто я расстегнул еще в прихожей, а шарф и вовсе снял, перебросив его через руку.
«…она захрипела и только тогда стала вырываться. Билась ногами, царапалась ногтями, а ногти у нее были изрядными: не то что у меня!»
Анастасия вытянула вперед руки: так, чтобы я мог взглянуть на ее ногти. Они и впрямь оказались коротко стрижеными, что прямо свидетельствовало о склонности хозяйки заниматься работами по дому самостоятельно.
«Клава никогда не работала, даже в самые тяжелые для нашей семьи дни. Когда еще были живы родители, на ее защиту неизменно вставали они, заверяя нас с братом в том, что грех это — пристраивать к работам такого светлого человека. Мол, душевная организация Клавы такова, что ей в инокини было бы лучше податься, в старицы, да только не по возрасту еще и не по чину: не так-то просто теперь попасть в монастырь мещанской девчушке!»
— Смотря в какой, но в целом, — поддакнул я, — да, непросто. Монастырским хозяйствам отчаянно не хватает средств, поэтому и принимать они стараются с пожертвованиями, с этакими членскими взносами за право состоять в клубе.
«Вот-вот! — Анастасия улыбнулась, причем впервые — благодарно. — То же самое говорили и папа с мамой, а мы тогда уже бедствовали: перебивались, что называется, с хлеба на воду».
— Значит, ни в монастырь отдать вы Клаву не могли, ни к работам не приучали?
«Именно, Митрофан Андреевич! Именно. Когда родители умерли — а случилось это как-то вдруг, и ушли они друг за другом с коротким промежутком, — мы остались втроем: Вася, Клава и я. Вася работал как проклятый. Я тоже работала, как могла: шила, стирала, но разве швеей и прачкой много заработаешь? А Клава — нет. Клава по-прежнему порхала в горних высях и даже по дому — по нашим скромным углам — ничего не делала. А ведь возьмись она хотя бы за это, хотя бы за домашнюю работу, нам с братом всё было бы легче!»
— Но она не бралась…
«Нет».
— А вы не пробовали ее заставить?
Анастасия посмотрела на меня с печалью:
«Нет, что вы! Родители настолько приучили нас к мысли, что Клаве работать нельзя, что грех заставлять ее работать… Мы настолько с ней, с мыслью этой, сжились, что и речь не заводили о чем-то подобном. Только умилялись: вот, мол, и в нашей семье своя святая душа имеется!»
— Хороша душа, нечего сказать… — пробормотал я скорее себе, нежели Анастасии.
«Да, — кивнула, услышав, она, — всё так. Но понимание того, что всё это никуда не годится, к нам не приходило. Может быть, только раз-другой я, умаявшись больше обычного, подступала к Клаве с упреками, но она так смотрела на меня и так невинно и радостно улыбалась… Да и Вася тут же спешил меня успокоить, и ему это удавалось!»
— Гм…
«А потом стало еще хуже».
— Еще? Куда уж больше?
«Брата забрали в армию».
— Ах, да! — воскликнул я. — Конечно! Но как же так получилось? Разве он не мог выправить льготы?
«Помилуйте, Митрофан Андреевич, — Анастасия покачала головой, — какие льготы?»
— Да как же! — изумился я. — По семейному положению хотя бы!
Анастасия удивилась не меньше:
«Как это — по семейному положению?»
— Помилуйте: разве вам неизвестен закон о правилах воинской повинности?
 
«Впервые слышу!»
— Невероятно…
Я во все глаза смотрел на Анастасию. Так вот оно что! — забрезжило у меня в голове. Бочаров-то, похоже, просто сбежал: настолько ему опостылела жизнь со своими сестрами, одна из которых — блаженная! Даже армия показалась ему райским местечком…
«Митрофан Андреевич!» — Анастасия окликнула меня так, словно я выпал из реальности. — «Что с вами?»
— Нет-нет, ничего, — поспешил заверить я, а сам мысленно прибавил: «все-то тебя норовят обмануть, голубушка… почему так?»
«Вы говорили о льготах!»
— Да, о льготах…
«Так что же с ними?»
— Вашему брату, Анастасия Маркеловна, полагалась, как я уже пояснил, льгота по семейному положению. Согласно закону, освобождаются от действительной службы единственные братья при сестрах-сиротах.
«Это правда?»
— Конечно. Есть еще разного рода отсрочки: по образованию, по имущественному положению, но…
«Это неважно!» — перебила меня Анастасия. — «Значит», — повторила она за мной, — «единственный брат при сестрах-сиротах?»
— Да, — еще раз подтвердил я и отвел взгляд.
«Какой негодяй!» — констатировала тогда Анастасия, но куда спокойнее, нежели я ожидал. — «Смылся! Бросил меня одну со святой нахлебницей на руках! Вот ведь…»
Далее последовало красочное, но непечатное определение, которое я, с вашего общего позволения, пропущу. Впрочем, и это определение было высказано Анастасией на удивление спокойно: без истерики женщины, узнавшей вдруг, что ее нагло и жестоко обманули.
— Получается, так.
«Пять лет [475]! — подвела итог Анастасия. — Пять лет, пока он прохлаждался в войсках, я в одиночку тянула лямку!»
— Прохлаждался, — машинально поправил я, — это, пожалуй, сильно сказано: все-таки служба в армии — не отдых на пикнике!
«Пусть так. А все же…»
Анастасия замолчала.
Я тоже молчал, решив не поторапливать ее.
Наконец, она заговорила:
«Вот так жизнь у меня получилась… Кругом — обман. Одно утешение: брат, как-никак, но вспомнил о нас и вернулся. Теперь я даже не могу понять: зачем?»
Я призадумался: а ведь и правда — зачем? Не совесть же его, в самом деле, замучила?
— А вы сами как думаете? — поинтересовался я, полагая, что ей хоть что-нибудь подскажет свойственная женщинам интуиция. Или, возможно, знание чего-то, о чем она до сих пор не задумывалась.
Но Анастасия только пожала плечами:
«Не знаю. Ничего в голову не идет».
— Хорошо, — вздохнул я. — Оставим это… так что там было с вашей сестрой?
«А!» — как бы встряхнулась, возвращаясь к тому воспоминанию, она. — «Что было? Да ничего и не было. Душить-то я ее начала, но так и не придушила. И ведь, что самое удивительное, не потому что она — сестра мне, а потому что она изменилась так же внезапно, как и до этого».
— То есть?
«В какой-то момент она перестала сопротивляться, обмякла, взгляд ее затуманился обычным для нее образом. А из уст потекли странные слова… как сейчас их помню: раз барашек, два барашек, третий облачко толкает… блеет что-то — не пойму: то ли к богу он взывает, то ли песнь поет кому… раз барашек, два барашек, третий бьет копытцем воду: кап на землю, кап другую — гонит засуху он злую!»
Я разжала руки и отпрянула.
— А она что?
«Она приподнялась, спустила с кровати ноги и снова взяла в руки мою счетную книгу. Начала пролистывать ее. И улыбалась!»
Лицо Анастасии исказилось гримасой отвращения.
 
— Что же вы сделали?
«Ничего».
— Совсем ничего?
«Совсем».
Мой взгляд невольно устремился на ее руки, и она подметила это:
«Ах, ну да, конечно!» — сказала она тогда. — «Я вышла из спальни и отправилась в кухню, где в шкафчике у нас хранилась карболка [476]: мои руки были исцарапаны, их следовало обработать. Этим я и занялась, провозившись с царапинами минут, наверное, десять. А потом перешла в гостиную. Сестра уже сидела там, за столом и как ни в чем не бывало. Ни о чем расспрашивать ее я больше не рискнула, а она сделала вид, что ничего и не было: не было ее просветления, не было угрозы, с какой она преследовала меня по спальне, не было схватки, когда я едва не задушила ее… к чертовой матери!»