Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Ну?
— Околоточный… вот черт! — Поручик смутился. — Никак не запомню их имена…
— Разберемся! Что — околоточный?
— Должен был взять дворника. Полагаю, сейчас он в камере.
— Проверьте!
Поручик метнулся к телефону, снял трубку с рычага и попросил соединить его с полицейским домом Васильевской части.
— Андрей Юлианович? — прикрыв микрофон ладонью, наш юный друг пояснил: «Милевский [199] у аппарата. Иосифа Иосифовича [200] нет на месте». — Поручик Любимов из участка Можайского князя беспокоит. Вам должны были доставить задержанного, дворника Варфоломея… Ах, доставили? Нет-нет, все в порядке. Держите его, мы им позже займемся!.. Да, я понимаю, что нарушение, но дело… Одну минуту, прошу вас…
Наш юный друг обернулся к Чулицкому и попросил:
— Михаил Фролович, тут такое затруднение: мы не имеем права арестовывать людей, не наша это компетенция. Не могли бы вы?..
Чулицкий встал из кресла и, тоже подойдя к телефону, взял трубку из руки поручика:
— Андрей Юлианович? Чулицкий говорит. Считайте, что арест произведен по моему указанию.
Формальность была улажена, поручик мог вернуться к своему рассказу, но раньше, чем он это сделал, его со всех сторон осыпали похвалами за расторопность. Даже я, хотя и не имею отношения к полиции, а значит и формального повода рассыпаться в похвалах, не удержался от замечания в том духе, что в наш суетливый век редко встретишь такого молодого человека, который, оказавшись в самых неприятных обстоятельствах, не упускал бы, тем не менее, из виду детали должностных обязанностей.
Наш юный друг, на долю которого в тот вечер уже досталось разное — от поношения до возвышения, — выслушал похвалы с видом немного смущенным, но и с явным осознанием того, что вот уж эти похвалы — этим его конкретным действиям — им вполне заслужены. Не будем, дорогой читатель, осуждать его за это проявление тщеславия: полагаю, любой молодой человек, окажись он в положении поручика, также не удержался бы от того, чтобы поддаться коварному чувству!
— Шел снег, господа, но легкий, похожий, скорее, на изморозь. Вы ведь помните, что февраль вообще и его конец в частности выдались в этом году малоснежными и с погодой весьма переменчивой. От оттепелей начала и середины месяца — к изрядным морозам в конце. Было ясно, что этот больше похожий на изморозь снежок никак не прикроет целое море крови. Впрочем, даже начнись настоящий снегопад, утром, сгребая со двора выпавший снег, дворники неминуемо обнаружили бы замаранный недвусмысленными пятнами слой. Скрываться поэтому не было никакого смысла, а вот попробовать перетянуть дворников на свою сторону смысл был прямой. Впрочем, и тут студенты заколебались было: они уже решили подстроить всё так, чтобы это преступление вскрылось, а коли идея такова, зачем вообще что-то прятать? Но действовать им все же пришлось. Во-первых, как они рассудили, им и самим — до того, как всё обнаружится — требовалось время на претворение в жизнь кое каких замыслов. Во-вторых, отказавшись содействовать Алексею Венедиктовичу, они тут же раскрыли бы себя, что означало необходимость либо немедленного бегства — а это их не устраивало, — либо убийства Алексея Венедиктовича. Но и этот вариант, по их мнению, никуда не годился. Поэтому, наскоро всё прикинув, они принялись за работу.
Поручик перевел дух, чем немедленно воспользовался Инихов:
— А что же сам инженер? Он-то чем занимался и почему пошел на убийство собственного брата? Если не ошибаюсь, этот момент — единственный, который темен для нас напрочь! Ваши похитители, поручик, не просветили вас на сей счет?
— Просветили, как не просветить! — поручик даже ухмыльнулся. — Начав говорить, они уже не могли остановиться!
— Ну, и?
— Алексей Венедиктович разрабатывал самые сложные варианты поджогов. Будучи инженером, свое образование он использовал на то, чтобы выдумывать самые невероятные схемы: такие, что ни защититься от них, ни подкопаться к ним по их исполнении было невозможно!
 
Его сиятельство хлопнул себя по лбу:
— Ну, конечно! Как же я об этом не догадался! Иначе зачем бы им вообще в организации понадобился инженер? А ведь я беседовал с Фёдором Фомичом!
— Из Университета?
— Именно. Он уже с год как оставил кафедру, но крепок и бодр. Да и живет в паре шагов отсюда. Я как раз от Никиты Аристарховича возвращался.
Мои брови вопросительно выгнулись. Заметив это, его сиятельство оказал мне любезность пояснить:
— В тот самый вечер, когда ты с таким жаром убеждал меня в неслучайности пожаров.
— Ах, вот как!
— Да. И ведь надо же мне быть таким ослом, чтобы сразу не подумать об инженере! Правда, понять-то я понял, что это именно старший брат убил младшего. Как и все остальное более или менее уложилось в схему. Но роль! Как можно было не догадаться о роли?!
Я пожал плечами, не зная, что на это можно ответить. И не зная не потому, что сам оказался более проницательным, а в силу еще большего ослепления: в мою лично голову не только мысли об инженере не приходили, но я до сих пор не мог понять и то, зачем вообще этот инженер убил собственного брата! Можайский же, похоже, догадался и до этого. Во всяком случае, его хмурое лицо немного смягчилось, и даже вечно улыбающиеся глаза перестали казаться такими страшными.
— Николай Вячеславович, — его сиятельство обратился к поручику не с вопросом даже, а с утверждением, — гимназист тоже решил выйти из игры?
Наш юный друг мгновенно подтвердил:
— И не только выйти, но и донести на брата, если тот не последует его примеру.
— О как! — неподдельно изумился Чулицкий. — С чего бы это братья поменялись ролями, и старший, а не младший, стал ведомым?
— Очень просто, Михаил Фролович: гимназист был в сговоре со студентами, — ни много, ни мало — задумавшими скрыться за границу, обокрав предварительно пошедших вразнос партнеров.
— Кальберга и Молжанинова?
— Так точно.
— Так вот откуда у них этот чемодан!
— Разумеется.
— Значит, они все-таки их обворовали?
— Да.
— И как они только не побоялись! Молжанинов — ладно: о нем отдельный разговор. Но Кальберг! Страшный ведь человек! Свернул бы им головы, и глазом не моргнув!
Поручик позволил себе улыбнуться:
— Справедливости ради, студенты эти тоже не ангелы и люди весьма отчаянные. Но главное — у них был план.
Чулицкий, услышав о плане, пробурчал:
— Догадываюсь!
— Строго говоря, — теперь поручик повернулся ко мне, — даже если бы Никита Аристархович и не натолкнул нас на странное совпадение обстоятельств при разных и стольких пожарах, мы всё равно бы о них вскоре узнали.
Я ощутил обиду, хотя и понял, к чему клонил поручик:
— Скажите еще, что мое дело — вообще сторона!
Однако поручик покачал головой:
— О, нет, Никита Аристархович! Если бы не ваше удивительное во всех отношениях прозрение, следствие началось бы позже и совсем не так: не с места, если можно так выразиться, в карьер, да еще и в прямой связи именно с пожарами. Студентам хватило бы времени полностью реализовать свои планы, и сейчас они находились бы где-нибудь очень далеко. Вот с этим самым чемоданом. — Поручик ткнул пальцем в лежавший посреди гостиной набитый ценностями чемодан. — В сущности, именно вы эти планы и сорвали.
На этот раз я ощутил удовлетворение от признания моих заслуг, но поручик — черт бы побрал его бестактность! — тут же добавил:
— Пусть и невольно.
 
Я отвернулся к столу и налил себе водки: решительно, наш юный друг не годился в дипломаты!
— В общем, — поручик продолжал заливаться соловьем, — у студентов — и гимназиста! — был план, но гимназист оказался настолько глуп, что открылся своему брату. В его глазах старший брат был человеком авторитетным и умным, хотя на самом деле — слабым и трусливым. Пойти против Кальберга он не мог: от одной мысли о таком у него начинали трястись поджилки. Поняв, наконец, что всё настолько плохо и — более того — что брат способен выдать его партнерам, гимназист от уговоров перешел к откровенному шантажу. Он заявил, что отправится в полицию! Алексей Венедиктович попросил время на размышление. Бог его знает, почему он не обратился за советом к тому же Кальбергу: возможно, он побоялся и этого, решив, что барон — в свойственной ему манере — разрубит узел предельно просто…