Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Поручик обвел нас взглядом, словно проверяя, внимательно ли все мы его слушали. Слушали мы его внимательно.
— Прежде всего, Юрий Михайлович был прав: гимназиста убил его собственный брат. Точнее, он покусился на его убийство, но довести до конца задуманное не смог. Мы уже поняли, что ему попросту не хватило духу. А сделал он это так: выманил младшего на крышу дома и столкнул вниз. Крыша была обледенелой, ограждения как такового и не было, так что бедняга и пикнуть не успел, как распростерся на булыжнике. Да вот беда: чтобы убиться насмерть, высоты не хватило. Мякинин-старший, спустившись к телу, с ужасом обнаружил, что братец жив, хотя и сильно покалечен. Но насколько сильно? Будучи инженером, а не врачом, Алексей Венедиктович никак не мог ответить на вопрос: жилец его брат на этом свете или же нет. И если не жилец, то как скоро он окажется в лучшем из миров? Тут бы и взяться за что-нибудь вроде арматуры и добить несчастного — скажем, двумя-тремя ударами по голове, — но такой способ убийства — все-таки не ножиком ткнуть и даже не с крыши сбросить — требует сердца совсем уж озверелого, а Алексей Венедиктович озверелым убийцей не был. Однако решаться на что-то нужно было немедленно: не могло же бившееся в конвульсиях тело невесть сколько оставаться на мостовой! И хотя лежало оно не на линии, а со двора, и время было позднее, обнаружить его могли в любой момент.
— Минутку! — Михаил Фролович перебил поручика и обратился к его сиятельству. — А ведь это странно, Можайский, ты не находишь? То, что гимназиста убили не на даче у Кальберга, мы поняли, но как могло получиться, что ни один из дворников не обнаружил никаких следов убийства? Там же всё — под крышей этой — в крови должно было быть! Кто у тебя на этом участке?
Его сиятельство прищурился:
— Верно… Кто? Варфоломей? — и хотя «наш князь» славился своей памятью на всех, кто хоть когда-то работал с ним или на его территории, он за подтверждением обратился к Гессу.
Вадим Арнольдович, по-прежнему несказанно мрачный и хмурый, подтвердил без лишних слов:
— Он.
— Ага! И что же мы имеем с этим Варфоломеем? Крестьянин Тверской губернии, в столице уже добрых тридцать лет, из них четверть века — по дворницким. Девять лет — как старший дворник. Имеет серебряную медаль за усердную службу. А еще — имеет троих детей от первого брака и совсем молодую жену, буквально с год как принесшую ему четвертого ребенка…
Князь, задумавшись на мгновение, замолчал, а потом просто спросил у нашего юного друга:
— Николай Вячеславович! Чем они Варфоломея подкупили?
Поручик закивал головой:
— Да, об этом они тоже рассказали. Без дворника им было никак не обойтись: кровью было залито всё, Михаил Фролович прав.
Чулицкий удовлетворенно вздохнул: несмотря на то, что его отношения с поручиком, как вы, дорогой читатель, несомненно, помните, были безнадежно испорчены, поручик проявил достаточно благородства, чтобы отметить проницательность начальника Сыскной полиции.
— Дело было так. Обнаружив, что брат всё еще жив, и не имея сил добить его, Алексей Венедиктович побежал к студентам, благо бежать было недалеко: квартиру они снимали в соседнем доме. На его счастье, а точнее — несчастье, все трое оказались у себя и без промедления отправились с ним. Открывшаяся им картина, как заявил мой тезка, была ужасной. Тело несчастного было все переломано, лицо — он упал лицом вниз — практически размозжено. Судя по ряду признаков — повторить их на память не возьмусь, не врач все-таки, — имелись и серьезные повреждения внутренних органов. В частности — это уже «юнец» поставил диагноз, — были разорваны селезенка и печень. Отломки ребер пробили оба легких. Ни о каком выживании с такими травмами не могло быть и речи, но юноша отличался крепким здоровьем, его организм отчаянно боролся со смертью, агония могла продолжаться очень долго. Алексей Венедиктович умолял сделать хоть что-то, но студенты уже имели собственный взгляд. Во-первых, раздор Молжанинова и Кальберга заставил их опасаться, что — рано ли, поздно — преступная деятельность партнеров вскроется, и тогда уж самим студентам крепко не поздоровится. Ведь они своими поступками заработали, как минимум, пожизненную каторгу. И то — лишь при условии, что их не стали бы судить военным судом: как курсантов Военно-медицинской академии! В этом случае им грозила виселица. А во-вторых — и это, возможно, главное, — им очень не понравилось то, какое вообще направление приняла деятельность Кальберга и Молжанинова: все эти привидения, эксперименты с фотографией и трупами…
 
Саевич, о присутствии которого в гостиной все уже и позабыли, вздрогнул всем телом и уронил на пол рюмку. Его сиятельство, коротко взглянув на фотографа своими улыбающимися глазами, махнул рукой: не дергайтесь, мол, не по вам звонит колокол!
— Во всяком случае, — поручик, после вызванной пантомимой паузы, продолжил, — именно так они и сказали. Не то чтобы они были верующими и добрыми православными, но даже их цинизм не простирался настолько, чтобы так надругаться над верой и здравым смыслом. «Юнец» даже несколько раз повторил «отвратительно!» А ведь именно он, как выяснилось чуть позже, был более других по локти в крови, так как именно он обеспечивал невозможность спасения из пожаров!
— Так-так-так! — Инихов, уже прикончивший одну сигару, крутил меж пальцев другую, но не прикуривая. — Кажется, я начинаю улавливать связь между этим «юнцом» и гимназистом!
— И вы правы, Сергей Ильич! — поручик, ничуть не сомневаясь в очевидности догадки, подтвердил правоту Инихова, даже не дождавшись объяснений с его стороны. — Мякинин-младший в шайке выполнял ту же работу, что и «юнец». Иногда они работали вместе, иногда — порознь. Бывало и так, что вовсе не студент, а гимназист должен был играть заглавную скрипку. А еще…
— Мальчик ловко подхватил, на скамейку усадил, закричал: «народ, народ!» Люди глядь, уж умер тот!
Я едва не поперхнулся водкой: ощущение, доложу я вам, не из приятных. Инихов выронил сигару. Чулицкий — человек вообще из породы нервных — подскочил. Саевич опять уронил рюмку. Иван Пантелеймонович, стоявший рядом с фотографом, крякнул:
— Ну, прямо кот на цепи [198]!
Монтинин выругался: повторять его ругательство не имеет смысла, так как оно обязательно будет вырезано цензором. Усы Митрофана Андреевича взлетели в параллель к полу. Даже Можайский подался всем телом вперед, уставившись своими улыбающимися глазами на диван!
Поручик же от неожиданности просто замолчал.
Михаил Георгиевич, доктор, приподнялся с дивана и, глядя на нас совершенно осоловело, пропел еще один куплет — но уже совершенно невнятный — и рухнул головой обратно на подушку.
— Вот ведь сукин сын! — Митрофан Андреевич приложил ладонь к груди. — У меня чуть сердце не остановилось!
И тут наш юный друг — немного истерично — хихикнул:
— А ведь он прав!
— Да хоть имя его — сама правота, нельзя же так! — Михаил Фролович был красен. — Либо ты в стельку пьян и дрыхнешь, либо сиди себе как человек и не пугай людей внезапными откровениями! И без него мы знаем уже, что мальчишка какой-то дрянью несчастных колол. Тоже мне — пророк выискался!
Его сиятельство, вновь откинувшись на спинку кресла, призвал взбудораженное собрание к порядку:
— Господа! Бог с ним, с Михаилом Георгиевичем: с кем не бывает? А вот Варфоломей… Минутку! — И снова князь подался всем телом вперед. — Николай Вячеславович!
Поручик с готовностью повернулся к Можайскому.
 
— Его-то вы не забыли? Где он сейчас?
Памятуя о том, что наш юный друг уже отличился своевременным звонком в речную полицию, благодаря чему студенты были задержаны, никто из нас не удивился вопросам его сиятельства. Напротив: мы, как один, с ожиданием вперились взглядами в молодого человека.
— Конечно, нет, Юрий Михайлович! — Поручик махнул рукой в сторону телефона. — О нем я тоже доложил. Правда, никого из старших офицеров и чиновников в нашем участке не было, но я распорядился… в общем, взял на себя смелость…