Рассветная бухта

Возможно, она говорила правду, возможно, это была просто искаженная версия той же истории, которую Пэт выложил в Интернете: из-за множества посторонних факторов я ничего не мог прочитать по ее лицу. Ричи зашевелился на стуле.
— У нас есть информация, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что Пэта очень беспокоила эта белка, лиса или кто еще там. Вы не могли бы рассказать нам об этом?
Снова вспышка эмоций на лице Дженни — слишком быстрая, неуловимая.
— Какая информация? От кого?
— Мы не можем раскрывать подробности, — вставил я.
— Ну извините, но ваша информация неверна. Если это снова Фиона, то на этот раз она не драматизирует, а просто все выдумывает. Пэт даже не был уверен в том, что в дом вообще кто-то проник, — может, это была обычная мышь. Взрослый человек не станет волноваться из-за мышей, правда же?
— Угу, — с легкой улыбкой признал Ричи. — Я должен был проверить. Я вас вот еще о чем хотел спросить: вы сказали, что Пэту нужно было чем-то заняться. А что он делал целыми днями после увольнения? Ну, помимо того что мастерил какие-то штуки?
Дженни пожала плечами:
— Искал работу. Играл с детьми. Много бегал — нет, не сейчас, а летом: Оушен-Вью — очень живописное место. Он ведь работал как сумасшедший с тех самых пор, как мы закончили колледж, — ему было полезно немного отдохнуть.
Фраза получилась слишком гладкой, словно Дженни тренировалась ее произносить.
— Вы сказали, что у него был стресс, — заметил Ричи. — Сильный?
— Ну разумеется, ему не нравилось сидеть без работы. Некоторые это любят, но Пэт не такой. Ему было бы лучше, если бы он устроился на новую работу, но он не пал духом. Мы с ним верим в позитивный настрой.
— Да? В наши дни безработные парни с трудом приспосабливаются к новой жизни, и этого не нужно стыдиться. Кто-то впадает в депрессию, кто-то злится, кто-то начинает выпивать или выходить из себя. Это все естественно, и никто не считает их слабаками или психами. А у Пэта было что-нибудь подобное?
Он старался выдержать непринужденный, доверительный тон, который помог ему преодолеть недоверие Конора и Гоганов, однако на этот раз ничего не получалось: ритм был не тот, и голос был слегка напряжен, и поэтому Дженни не расслабилась, а, наоборот, села прямо, яростно сверкая глазами.
— О Боже, нет! Не было у него никакого нервного срыва. Тот, кто вам все это наговорил…
Ричи поднял руки:
— Я одно хочу сказать — если у Пэта был нервный срыв, это нормально. Такое могло произойти с каждым.
— У Пэта все было хорошо. Ему просто нужно было найти работу. Он не сошел с ума, понятно? Это вам понятно, детектив?
— Я и не говорил, что он сошел с ума. Просто спрашиваю: вы когда-нибудь беспокоились, что он, например, причинит себе вред — или даже вам? Стресс…
— Нет! Пэт никогда бы не стал… Никогда. Он… Пэт был… Что вы делаете? Вы пытаетесь… — Дженни упала на подушки, задыхаясь. — Может… поговорим об этом в другой раз? Пожалуйста!
Ее лицо посерело и осунулось, а руки на одеяле обмякли: на этот раз она не притворялась. Я взглянул на Ричи, но он склонился над блокнотом.
— Разумеется, — ответил я. — Спасибо за то, что уделили нам время, миссис Спейн. Снова примите наши соболезнования. Надеюсь, вам уже лучше.
Она не ответила. Ее глаза потускнели: она уже была где-то далеко. Мы встали и как можно тише вышли из комнаты. Закрывая дверь, я услышал, как плачет Дженни.
* * *
Небо было покрыто заплатками облаков: солнца ровно столько, чтобы день казался теплым. Холмы пестрели от движущихся пятен света и тени.
— Что произошло? — спросил я.
— Я облажался, — ответил Ричи, засовывая блокнот в карман.
— Почему?
— Из-за нее. Из-за ее состояния. Все это сбило меня с толку.
— В среду все было нормально.
Он дернул плечом:
— Да. Может быть. Одно дело, когда мы думали на какого-то чужака… Но если нам придется сказать ей, что это сделал ее муж… Похоже, я надеялся, что она уже все поняла.
— Если это действительно сделал он. Не будем забегать вперед.
 
— Понимаю. Я просто… облажался. Извини.
Он все еще возился с блокнотом, бледный, съежившийся, словно ожидая выволочки. Днем раньше он бы ее получил, но в то утро я уже не был уверен в том, что на это стоит тратить силы.
— Не страшно, — махнул я рукой. — Все, что она сейчас говорит, нам не пригодится. Ей дают столько болеутоляющих, что любые показания судья сразу же выкинет. Мы вовремя ушли.
Я понадеялся, что это его успокоит, однако его лицо оставалось напряженным.
— Когда сделаем новую попытку?
— Когда врачи уменьшат дозу. По словам Фионы, долго ждать не придется. Заглянем к ней завтра.
— Наверное, она еще не скоро сможет разговаривать. Ты же видел — она практически потеряла сознание.
— Ей лучше, чем она пытается представить, — сказал я. — В конце она быстро угасла, верно, но до того… Да, ей больно, да, ее сознание замутнено, но она уже совсем не та, что день назад.
— Мне показалось, что ей хреново, — проговорил Ричи, шагая к машине.
— Стой. Давай подождем минут пять. — Ему — да и мне тоже — нужно было глотнуть свежего воздуха. Я слишком устал, чтобы вести машину и разговаривать одновременно.
Я направился к стене, на которой мы сидели в перерыве между вскрытиями, — казалось, это произошло десять лет назад. Иллюзия лета не продлилась: солнечные лучи были слабыми, дрожащими, и холодный воздух прорезал пальто насквозь. Ричи сидел рядом со мной, дергая застежку «молнии».
— Она что-то скрывает, — сказал я.
— Возможно. Однако из-за лекарств сложно понять.
— Я уверен. Дженни слишком усердно пытается представить дело так, что до вечера понедельника все было идеально: кто-то проник в дом — мелочь, зверь на чердаке — мелочь, все супер. Она болтала так, словно мы с ней встретились за чашечкой кофе.
— Некоторые люди так и живут. У них все и всегда замечательно. Даже если дела плохи, ты никогда в этом не признаешься, а стискиваешь зубы и говоришь, что все прекрасно, и надеешься, что так оно и будет.
Он смотрел мне прямо в глаза. Я не смог сдержать хмурую усмешку:
— Верно, старые привычки не умирают. И ты прав — это похоже на Дженни. Но, казалось бы, в такой ситуации она должна выложить все как на духу. Разве что у нее есть чертовски веская причина этого не делать.
— Очевидный ответ — она помнит, что произошло в понедельник вечером, — предположил Ричи после секундной паузы. — И если это так, все указывает на Пэта. Ради мужа она стала бы молчать. Ради человека, которого много лет не видела, — ни за что.
— Тогда почему она отмахивается от разговоров про взломщика? Если она в самом деле не боялась, то почему? Любая другая женщина, заподозрив, что кто-то проник в дом, где живут она и ее дети, непременно что-нибудь предприняла бы. Она не стала бы действовать только в одном случае — если бы знала, кто именно забирается в дом.
Ричи откусил заусенец и обдумал мои слова, щурясь на тусклое солнце. На щеках его уже заиграл слабый румянец, однако спина по-прежнему была напряжена.
— Тогда почему она вообще рассказала об этом Фионе?
— Потому что сначала она не знала. Но ты же ее слышал: она пыталась поймать взломщика. Что, если ей это удалось? Что, если Конор набрался храбрости и оставил Дженни записку? Не забывай: они давно друг друга знают. Фионе кажется, что ничего романтического между ними не было — по крайней мере она в это верит, — но если это не так, она бы вряд ли об этом узнала. Они по меньшей мере друзья, старые друзья. Узнав, что Конор где-то рядом, Дженни, возможно, решила возобновить дружбу.
— Ничего не сказав Пэту?
— А вдруг она боялась, что Пэт вскипит и набьет морду Конору? Не забывай, он же ревнивец. Возможно, Дженни знала, что у него есть основания ревновать. — Когда я сказал это вслух, по телу пробежал электрический разряд, и это едва не заставило меня спрыгнуть со стены. Наконец-то, черт побери, дело начало укладываться в один из шаблонов — в самый древний и распространенный.