Рассветная бухта

Дина начала заводиться — прижалась к валику дивана, и в ее взгляде мелькнул испуг.
— Лора ушла, потому что хотела детей.
Дина застыла с открытым ртом.
— О черт… Майк, у вас не могло быть детей?
— Не знаю. Мы не пробовали.
— Тогда…
— Я не хочу детей. И никогда не хотел.
Дина поразмыслила об этом, рассеянно посасывая брусочек гранолы.
— Лора успокоилась бы, если бы родила.
— Возможно. Надеюсь, у нее будет шанс это выяснить, но только не со мной. Лора все понимала, когда выходила за меня. Я ее не обманывал.
— Почему ты не хочешь детей?
— Так бывает. Это еще не значит, что я урод.
— Я что, назвала тебя уродом? Нет, просто спросила почему.
— Дети не для тех, кто работает в отделе убийств. Они делают тебя слабым: ты уже не выдерживаешь напряжения и, в конце концов, заваливаешь работу — а потом скорее всего портишь жизнь и детям. Работа и дети несовместимы. Я выбираю работу.
— О Боже, что за бред. Ты всегда во всем винишь работу — и даже не представляешь себе, как это скучно.
— Работу я ни в чем не виню. Я серьезно к ней отношусь. Если это скучно, тогда извини.
Дина закатила глаза и нарочито вымученно вздохнула.
— Хорошо. — Она решила все разжевать, чтобы даже идиот мог следить за ходом мысли. — Ставлю все, что у меня есть — правда, ни хрена у меня нет, ну да ладно, — на то, что сотрудников твоего отдела не кастрируют в первый же рабочий день. У твоих сослуживцев есть дети, они выполняют ту же работу, что и ты. Не упускают убийц каждый раз, иначе бы их уволили. Верно? Я права?
— Да, у кого-то из наших есть семьи.
— Тогда почему ты не хочешь детей?
Кофе подействовал, и квартира вдруг показалась тесной и мерзкой, а искусственный свет — жестким; мне так сильно захотелось на полной скорости погнать в Брокен-Харбор, что я едва не выскочил из кресла.
— Потому что риск слишком велик, — ответил я. — Он настолько огромен, что от одной мысли об этом меня тошнит. Вот почему.
— Риск, — сказала Дина после паузы. Она аккуратно вывернула обертку батончика гранолы наизнанку и теперь изучала блестящую поверхность. — Но он связан не с работой, а со мной. Ты боишься, что дети выйдут такими, как я.
— Я боюсь не тебя.
— А кого?
— Себя.
Дина наблюдала за мной, и в ее загадочных голубых глазах отражались крошечные огоньки от лампочки.
— Ты стал бы хорошим отцом.
— Возможно. Но «возможно» — это слишком мало. Ведь если мы оба ошибаемся и я стану ужасным отцом, что тогда? Я абсолютно ничего не смогу изменить. Когда все выяснится, уже ничего не изменишь: дети здесь, и отправить их обратно нельзя, можно только портить их и дальше, день за днем, и наблюдать, как идеальные малыши превращаются в неудачников. Дина, я не могу этого сделать. Либо я недостаточно глуп, либо недостаточно смел, но на такой риск я пойти не могу.
— У Джери все нормально.
— У нее все замечательно. — Джери — веселая, добрая — она создана быть матерью. После рождения каждого из детей я звонил ей ежедневно в течение года, откладывая все дела — засады, допросы, ссоры с Лорой, — лишь бы набрать номер и узнать, все ли в порядке. Однажды у нее был хриплый голос, она казалась настолько подавленной, что я заставил Фила уйти с работы и отправиться домой. Выяснилось, что у нее простуда, и, разумеется, я должен был чувствовать себя полным идиотом, но ничего подобного. Спокойствие дороже.
— Я бы хотела, чтобы у меня были дети. — Дина смяла обертку и бросила в сторону мусорной корзины, но промахнулась. — По-твоему, это дурацкая идея.
При мысли о том, что в следующий раз она придет ко мне беременной, я похолодел.
— Моего разрешения тебе спрашивать не нужно.
— Но тебе все равно так кажется.
— Как дела у Фабио? — спросил я.
— Его зовут Франческо, и я не думаю, что у нас с ним что-нибудь выйдет.
— Лучше подождать с детьми до тех пор, пока не найдешь человека, на которого можно положиться. Ну да, считай меня старомодным.
— Ты хочешь сказать — на тот случай, если я сойду с ума. На тот случай, если у меня съедет крыша, пока я ухаживаю за трехнедельным малышом. По-твоему, кто-то должен за мной наблюдать.
 
— Я этого не говорил.
Дина растянулась на диване и стала изучать жемчужно-голубой лак на ногтях.
— Я чувствую, когда съезжаю с катушек. Хочешь, расскажу, как это бывает?
Мне совершенно не хотелось знать, как работает мозг Дины.
— Расскажи.
— Все начинает звучать по-другому. — Быстрый взгляд на меня из-под челки. — Например, вечером я снимаю с себя топ и кидаю на пол, а он делает плюх, словно камень, который бросили в пруд. Или вот однажды я шла домой с работы, и при каждом шаге сапоги пищали словно мышь, попавшая в мышеловку. В конце концов я села на дорожке и сняла их — нет, я не дура и знаю, что мышей в сапогах нет, но я должна была убедиться. Домой все равно пришлось ехать на такси — звук оказался просто невыносимым, это было похоже на агонию…
— Как только что-то подобное начинается, сразу обращайся за помощью.
— Я так и делаю. Сегодня на работе большой морозильник, в котором лежат булочки, затрещал словно лесной пожар, и я сразу пошла к тебе.
— И это замечательно. Я очень рад, что ты так поступила, но я имел в виду профессионалов.
— Врачей. — Дина вздернула губу. — Я им счет потеряла. Что от них хорошего?
Благодаря им она еще жива — и это кое-что значит и для меня, и для нее. Однако ответить мне помешал телефонный звонок. Достав мобильник, я взглянул на часы: ровно девять. Молодчина Ричи.
— Кеннеди, — сказал я, вставая и отходя подальше от Дины.
— Мы на месте, — ответил Ричи так тихо, что мне пришлось прижать телефон к уху. — Все спокойно.
— Криминалисты и «летуны» заняты своим делом?
— Да.
— Проблемы есть? Встретил кого-нибудь по дороге? Что-нибудь произошло?
— Не, все нормально.
— Тогда поговорим через час, а если что-то случится, то раньше. Удачи.
Дина скручивала полотенце в тугой узел и внимательно наблюдала за мной сквозь завесу блестящих волос.
— Кто это?
— По работе. — Я засунул мобильник во внутренний карман. Дина склонна к паранойе, и я не хотел, чтобы она прятала мой телефон, не давая мне позвонить в воображаемую больницу, или, еще лучше, чтобы ответила на звонок и сказала Ричи, что знает про все его замыслы и надеется, что он сдохнет от рака.
— Я думала, твой рабочий день закончился.
— Ну да — более-менее.
— Что значит «более-менее»?
Ее пальцы сжали полотенце.
— Это значит, что иногда у людей возникают ко мне вопросы, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — В отделе убийств нет такого понятия как «рабочий день закончился». Звонил мой напарник — и, возможно, позвонит еще несколько раз.
— Почему?
Я взял кружку и пошел на кухню налить еще кофе.
— Ты же его видела: он новичок. Прежде чем принять важное решение, он должен посоветоваться со мной.
— Какое важное решение?
— Любое.
Быстрыми сильными движениями Дина принялась сдирать ногтем корку с поджившей раны на тыльной поверхности ладони.
— Сегодня на работе кто-то слушал радио, — сказала она.
О черт.
— И что?
— И то. Там сказали, что кто-то погиб и эта смерть кажется полиции подозрительной. Сказали, что это в Брокен-Харборе. Говорил какой-то коп — и голос у него был как у тебя.
И тогда морозильник затрещал словно лесной пожар.
— Угу, — осторожно сказал я, снова устраиваясь в кресле.
Расчесывание возобновилось с новой силой.
— Не делай так. Не смей, черт бы тебя побрал.
— Что не делать?
— Не строй из себя непрошибаемого копа. Не говори со мной так, словно я тупая запуганная свидетельница, с которой можно играть в разные игры. Я тебя не боюсь, понял?
Спорить не имело смысла.
— Понял, — спокойно ответил я. — Я не буду тебя запугивать.
— Тогда хватит валять дурака. Рассказывай.