Рассветная бухта

Значит, он ничего не понял. На меня накатила волна облегчения. Я стряхнул капли дождя с рукава и пожал плечами.
— Кто знает? Спасибо, что забрал ее у девушки и все такое, но вряд ли это критически важная улика.
— Но проверить не мешает, да? Ведь если улика попадет в архив, то тебе уже не пригодится.
Время от времени мы забываем сдавать вещдоки. Так происходить не должно, но это случается: сняв пиджак, ты обнаруживаешь, что в кармане что-то лежит — ты положил туда конверт, когда свидетель попросил тебя на пару слов. Или ты открываешь багажник и видишь там пакет, который собирался сдать еще вчера. Если больше никто не может взять твои ключи или открыть багажник, то все нормально, это не конец света. Но данная улика была у Дины несколько часов или даже дней. Если мы попытаемся предъявить улику в суде, представитель защиты скажет, что Дина могла сделать с ней что угодно — хоть подышать, хоть заменить на что-то совсем другое.
Вещественные доказательства не всегда поступают к нам с места преступления «в чистом виде» — иногда свидетели приносят их спустя недели. Иногда улика может лежать в поле под дождем несколько месяцев, пока ее не найдет разыскная собака. Мы работаем с тем, что есть, и находим способы парировать аргументы защиты. Но этот случай — другой. Эту улику мы загрязнили сами, и она загрязнила все, к чему мы прикасались. Если мы попытаемся ее использовать, тогда все наши действия в ходе следствия могут быть оспорены: этот предмет мы могли подложить, на того человека — надавить, этот факт мы могли придумать, чтобы наша версия была более убедительной. Мы нарушили правила всего лишь однажды — но кто в это поверит?
Я пренебрежительно щелкнул по пакету, и от одного прикосновения по коже пошли мурашки.
— Этот вещдок нам бы пригодился, если бы связал подозреваемого с местом преступления. Однако у нас полно других вещей, которые помогут установить ту же связь. Думаю, мы проживем и без него.
Глазки Куигли впились в мое лицо.
— Как бы то ни было… — начал он, пытаясь скрыть разочарование: я его убедил. — Как бы то ни было, из-за этой улики дело могло бы полететь ко всем чертям. Старший инспектор подпрыгнет до потолка, если узнает, что кто-то из его суперкоманды раздает вещдоки как конфеты — и не из какого-то дела, а именно из этого. Ах, бедные детки. — Куигли покачал головой и укоризненно пощелкал языком. — Тебе нравится этот юноша — Курран, да? Ты же не хочешь, чтобы он снова надел форму? Такой талант, такие замечательные рабочие отношения между вами — все пойдет прахом. Ужас, правда?
— Курран — большой мальчик, может сам о себе позаботиться.
— Ага! — Куигли торжествующе указал на меня пальцем, словно я проболтался, выдал какой-то важный секрет. — Значит, я правильно понимаю, что он все-таки наглый парень?
— Понимай как хочешь.
— Да, конечно, это не важно. Даже если это сделал Курран, он все равно на испытательном сроке, и за него отвечаешь ты. Если кто-то узнает… Это будет страшный удар — а ведь твоя карьера только-только пошла в гору… — Куигли приблизился ко мне, и я увидел, как блестят его мокрые губы, увидел грязь и жир, которые впитались в воротник его пиджака. — Это ведь никому не нужно, да? Уверен, мы сможем договориться.
Мне вдруг показалось, что он говорит о деньгах. И на долю секунды я, к своему стыду, подумал, что нужно согласиться. У меня есть сбережения — на тот случай если со мной что-нибудь произойдет и кому-то придется ухаживать за Диной. Деньги небольшие, но их хватит, чтобы заткнуть пасть Куигли, спасти Ричи и себя, вернуть мир обратно на орбиту. Тогда все мы сможем жить дальше, словно ничего не произошло.
Но вдруг я понял: ему нужен я, — так что возврата к прежней, безопасной жизни нет. Он хочет работать вместе со мной над хорошими делами, приписывать себе мои достижения и сбрасывать на меня безнадежные случаи. Он хочет греться в лучах славы, многозначительно выгибая бровь, если я буду расхваливать его перед О'Келли с недостаточным рвением. Он хочет видеть, что Снайпер Кеннеди целиком в его власти. Конца этому не будет.
 
Мне хочется верить, что предложение Куигли я отверг по другой причине. Знаю, многие приняли бы это как должное — то, что мое эго просто не позволило бы мне завершить карьеру, выполняя его команды и отслеживая, чтобы его кофе был нужной температуры. Я до сих пор надеюсь убедить себя в том, что отказался по соображениям морали.
— Договариваться с тобой я не стану, даже если ты мне бомбу на грудь повесишь, — сказал я.
Куигли отшатнулся, но сдаваться был не намерен. Цель была так близка, что он практически истекал слюной.
— Не говори то, о чем позднее можешь пожалеть, детектив Кеннеди. Всем остальным не обязательно знать, где эта вещь была вчера ночью. Телку свою ты построишь, так что она слова не скажет. Курран — если у него есть хоть капля ума — тоже. Пакет сразу отправится в хранилище вещдоков, будто ничего и не произошло. — Он покачал пакетом; ногти сухо застучали по бумаге. — Это будет наш секрет. Подумай об этом, прежде чем хамить.
— Тут и думать не о чем.
Куигли прислонился к перилам.
— Я скажу тебе кое-что, Кеннеди. — Его тон изменился: притворное дружелюбие исчезло. — Я знал, что ты завалишь это дело, с той самой секунды, когда ты вернулся от старшего инспектора. Я знал. Ты всегда считал себя особенным, да? Мистер Совершенство, ни одного правила не нарушил. И теперь посмотри на себя. — Снова эта усмешка, на этот раз почти злобный оскал, который Куигли уже не прятал. — Я хочу узнать только одно: что заставило тебя переступить черту? Неужели ты — кто так долго был святее папы римского — просто решил, что тебе все сойдет с рук? Что никто не заподозрит великого Снайпера Кеннеди?
Значит, сегодня, субботним утром Куигли пришел в контору не для того, чтобы писать отчеты и ловить моих «летунов», а только для того, чтобы не упустить момент моего падения.
— Я просто хотел тебя порадовать, старина. И, похоже, у меня это получилось.
— Ты всегда считал меня идиотом. Давайте все поржем над Куигли, этим тупым кретином — он ведь даже ничего не поймет. Ну же, скажи: если ты герой, а я дурак, то почему ты сейчас по уши в дерьме, а я с самого начала знал, что так и будет?
Он ошибался, полагая, что я его недооцениваю. Я всегда знал, что у Куигли есть одно качество — нюх, как у гиены, инстинкт, который ведет его, истекающего слюной, к нервным подозреваемым, напуганным свидетелям, не уверенным в себе новичкам — ко всему слабому, пахнущему кровью.
А я ошибся, когда решил, что он не выслеживает меня. После стольких лет невыносимых сессий у психотерапевта, после стольких усилий, потраченных на то, чтобы держать под контролем каждое слово и каждую мысль, я был уверен, что вылечился, что раны зажили, а кровь смыта. Я знал, что заслужил спокойную жизнь. Я был абсолютно уверен в том, что мне ничто не угрожает.
Когда я сказал О'Келли «Брокен-Харбор», все шрамы в моем сознании вспыхнули как огни маяка, и я шел на их свет, от той секунды до этой, словно домашняя скотина. Работая над делом, я сиял, будто Конор Бреннан на той темной дороге — яркий сигнал для всех хищников и падальщиков на много миль вокруг.
— Куигли, ты не дурак. Ты позорище. Я бы мог лажать по-крупному час за часом, каждый день до самой пенсии, и все равно был бы лучше тебя. Мне стыдно работать в одном отделе с тобой.
— Значит, тебе повезло — долго работать вместе нам уже не придется. Старшему инспектору нужно просто взглянуть на это.
— Это я забираю, — сказал я и протянул руку за пакетом, но Куигли резким движением убрал его за пределы досягаемости. Он поджал губы и задумался, раскачивая пакет, зажатый между большим и указательным пальцами.
— Не уверен, стоит ли его тебе отдавать. Откуда я знаю, где он окажется?
— Меня тошнит от тебя, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи.
Куигли нахмурился, но, увидев мое лицо, осекся и бросил пакет мне на ладонь, словно он грязный.
— Я обо всем сообщу в отчете, — проинформировал он меня. — В самое ближайшее время.