Пятнадцать ножевых. Том 5 (СИ)

Потом меня выгрузили, запихнули куда-то на носилках, и повезли. И ни одна сволочь не умудрилась за все время бесконечного наземного путешествия напоить! Я не выдержал и попросил пить. Сволочи, когда в кино кто-то говорит хриплым голосом «Пить», с трудом разлепляя засохшие губы, то тут же кто-то к нему мчится и зачем-то смачивает полость рта жидкостью. Мне же никто не ответил даже. Добавлю в свой блюз строчку о бездушных перевозчиках. Это будет самая грустная песня на земле. Дайте только выбраться отсюда.
Потом, наверное, было приемное отделение. Я уже совсем хреново соображал. Какая-то женщина ворчала стандартную мантру всех приемников на планете «Что ж вы всё возите, мест нет совсем», меня совершенно невежливо швыряли с носилок на каталку, кто-то ругался про документы… Но для меня всё это было даже не как сон, а больше походило на телепередачу, которую не смотришь — так, мелькает что-то фоном, а ты своим занят.
* * *
Проснулся я от того, что какая-то животная тварь бесцеремонно открыла мне рот, запихнула под мышку холодную стекляшку термометра и наложила на плечо манжету тонометра. Я попытался посопротивляться такому вмешательству в личное пространство, но желания, как всегда, оказались гораздо больше возможностей.
— Тише ты, — незлобливо сказал женский голос. — Ну вот, градусник чуть не раздавил. Ртуть сам будешь собирать? Ты давай спокойнее, обход скоро.
И я снова забылся. Очнулся от доклада о телеметрии. Прислушался. Это мое, что ли? Хреново твое дело, Андрюша. Давление сто на пятьдесят, температура тридцать девять почти, пульс сотка. Как это называется, когда он реже, чем надо? Такое умное слово, я же знал его! Дайте подумать…
— Относительная брадикардия еще не очень выражена, — подсказал нужный термин какой-то мужик. Ангел? Нет, человек, только люди могут так больно щупать живот. — Печень плюс семь, селезенка… плюс пять. Стул когда был?
Я открыл глаза. Ну люди в белых халатах. А чего ожидать? В сияющих одеждах с крыльями за спинами?
— Не помню… — тормознул я. — Вчера… или позавчера…
— Клизму, — коротко бросил щупавший живот. — Анализы взяли?
— Сейчас будут забирать, — женский голос сзади.
И тут я понял, что клизма мне не понадобится.
— Извините, мне в туалет… — сказал я и попытался встать. Ага, как бы не так. Рухнул сразу.
— Кто там, помогите… — сказал мужик. — Сейчас, на горшок.
Ох уж эти инфекционисты! Все им интересно, что другим не очень. Спецы по соплям и говну. Обход двинулся дальше, а я с помощью санитара примостился на простой эмалированный горшок и освободил организм от накопившихся отходов. Многовато, как по мне. Чуть не по края. Под конец из меня чуть не лилось, и запашок… Аж глаза заслезились. Зато живот вроде отпустило. Да и в целом легче стало.
* * *
Первая неделя промелькнула, густо сдобренная капельницами, инъекциями, таблетками, и анализами. А я всё валялся, и всё мне было по барабану — кто, что. Палата не очень большая, на восемь человек. Вот только знакомиться с постояльцами я начал только когда вставать начал. Вернее, когда голова на место встала. До этого как-то не до того было. А то у меня день с ночью перепутался, вопросы с третьего раза понимал. Точно не до общения.
— О, очнулся, — сказал один из сидевших у небольшого столика, широкоплечий мужик лет сорока. — А мы уж, извини, думали, что ты того…
— Пока нет, — пробормотал я. — Придется подождать.
Первые пару дней я только пытался запомнить, кого как зовут. Это еще повезло, что попал в офицерскую палату. Для срочников был просто длинный коридор с двумя рядами двухъярусных кроватей. По самым скромным прикидкам — коек на сто, не меньше. И на всё это дело — аж одна медсестра на посту. Кстати, женщин я здесь видел обильно. Совсем молоденьких и чуть постарше, в белых халатах и просто гражданском платье. Это я из окна наблюдал.
Про сам госпиталь меня просветил Игорь Михайлов, совершенно нереальный срочник на должности прапора. Это только у нас в армии случается. Так вот, мы сейчас находились в бывших королевских конюшнях. Когда война началась, госпиталь был в палатках возле аэродрома. Там медики жили, там и работали. Кто эту фигню перенес, тому ничего не страшно. Они, правда, все уже по два года оттрубили и в Союз вернулись. А потом уже госпиталь сюда переселили. Коняшки у короля в очень пристойных условиях жили — просторно, высокие потолки, хорошая вентиляция и освещение.
 
Вот только места всем не хватает. И это при том, что лечат и в Шинданде, и в Кандагаре, и даже и Пули-Хумри. На все эти перечисления я только с умным видом кивал, потому что тупо географию Афгана не знал даже на тройку с натяжкой. Но тот факт, что кого можно, всех тарабанят по воздуху в Ташкент, новостью не стал. Про это я читал когда-то. А инфекционный госпиталь, значит, не открыли еще. Про него нам на военной кафедре в прошлой жизни капитан Коньков заливал. Как все правильно делать по фэн-шую. Этих с этими мешать нельзя, боксы такие, сякие, полубоксы опять же…
Первых пару дней своей новой осознанной жизни я просто присматривался. Шесть офицеров в палате, включая меня. От лейтенанта Панова и заканчивая майором Лапкиным. Это он первый весьма своеобразно меня приветствовал. Кстати, оказался замполитом стрелкового батальона. Уж не знаю, как он там про политику партии вещает, а здесь — мировой мужик. Без заморочек, простой как валенок. Выпить, бабы, что привезти в Союз… Понятные и привычные разговоры. Есть еще два срочника — старшина, который секретчиком какого-то отдельного замороченного батальона служит, и Ваня Коростелев, проныра и полезный во всяких вопросах. Я так понял, сюда его как раз с целью принеси-подай поместили.
А вот Михайлов — это уже коллега по интересам. Он партнер по преферансу. Вечером товарищи офицеры втроем пишут пулю. Ленинградку до девяноста в пуле, с прогрессирующими распасами, уходом за без трех и «сталинградом». По десять копеек вист.
У меня тоже поинтересовались, владею ли я. Признался, что да, но пока нет. Голова не варит. Коллеги по болезни, два брюшнотифозника и примкнувший к ним гепатитчик капитан Баркарь, не настаивали. А я просто смотрел. Днем читал замусоленного «Графа Монте-Кристо», одолженного замполитом, а вечером молча наблюдал за картежниками.
Лапкин и артиллерист Баркарь играли так себе, не шатко не валко. Звезд с неба не хватали, сложные расклады не рассчитывали, мизера ловили только учебные. А вот Михайлов, судя по всему, сознательно принижал свой уровень. Пару раз я замечал, как он специально огребает на распасах в ситуациях, когда его взяток и не было.
Шифруется, не хочет старших по званию в неудобную ситуацию ставить. Или по деньгам заманивает? Сейчас десять копеек за вист, потом предложит поднять до полтины.
Я говорить ничего не стал, а на третий день попросился четвертым. Играть начал осторожно, только «железные» игры без риска. Пару раз упустил мизер с неплохими шансами. Проиграл пятьдесят два виста.
На следующий день не выдержал. Обидно стало, когда Баркарь своим мизером перебил мне семерную. И тут этот деятель начинает игру с семерки, оставляя девятку с валетом. А остальная масть у меня. Получи, товарищ капитан, паровоз на восемь взяток.
Артиллерист крякнул, Лапкин присвистнул, Игорь промолчал. В итоге я выиграл двести вистов.
И только после игры секретчик тихонечко мне сказал:
— Ты этих оболтусов так явно не раздевай. Не привлекай внимание. Кстати, тебе позвонить не надо? Можно организовать, недорого.
  
Глава 12
 
Пока я передвигался в пределах палаты и потихонечку ходил в сортир, трудностей не возникало. Как пошел на поправку — местные врачи сразу вцепились в меня. Давай помогай там, сям… У нас некомплект. Но поначалу даже передвижения на довольно короткие дистанции приводили к головокружению и необычайной слабости. Как при классической аллергии на работу: пока дома на диване лежишь и тупо щелкаешь пультом, попивая пивасик — все просто замечательно. Но стоит попасть на рабочее место — и сразу наваливается сонливость и слабость. Только у меня пульта не было. И пивасика тоже.