Позвольте представиться!

– Ну вот! Ведь я знаю.
Мужичка отпустили.
– Что же это такое однако? – спрашивал я Рукавичникова.
– А вот видишь сам, сударь мой. Господин Ден человек хороший, да мой бы совет ему уходить отсюда, а не то они ему подведут машину.
Рассказал я это дело губернатору во всей подробности. Губернатор просто на стену прыгает: сам он был администратор и восхитился, что в его губернии завелся такой сельский администратор, как Стюарт Яковлевич Ден.
 
6
 
В пятницу на масленице у губернатора были званые блины. Весь город почти собрался. За столом дежурный чиновник подал губернатору конверт. Губернатор сорвал печать, прочел бумагу и отпустил дежурного со словом: хорошо! Но видно было, что что-то совсем не хорошо.
Вставши из-за стола, губернатор поговорил кое с кем из гостей и незаметно вышел с правителем в кабинет, а через четверть часа и меня туда позвали. Губернатор стоял, облокотись на свою конторку, а правитель что-то писал за его письменным столом.
– Скверное дело случилось, – сказал губернатор, обратись ко мне. – В Рахманах бунт.
– Как бунт?
– Да вот читайте.
Губернатор подал мне с конторки бумагу, полученную им за обедом. Это было донесение к-ского исправника, писавшего, что вчера «рахманские мужики взбунтовались против своего управителя, сожгли его дом, завод и мельницы, а самого управляющего избили и выгнали вон».
– Я сейчас посылаю вас в Рахманы, – сказал губернатор, когда я пробежал донесение исправника. – Сейчас получите открытое предписание к инвалидному начальнику, берите команду; делайте что нужно, но чтоб бунта не было и чтоб виновные были открыты. Собирайтесь скорее, чтоб к утру быть на месте и идти по горячим следам.
– Позвольте мне не брать команды, – сказал я губернатору. – Я там всех знаю и надеюсь без команды исполнить ваше поручение: команда мне только помешает.
– Это как знаете, но про всякий случай возьмите предписание к инвалидному начальнику.
Я поклонился и вышел, а через четыре часа уже пил чай у к-ского исправника, с которым должен был вместе ехать в Рахманы. От города К. до Рахманов всего верст пятнадцать, и мы приехали туда ночью. Остановиться было негде. Управительский дом, контора, людская, прачечная, мастерские – все было сожжено вместе с заводом и мельницами, и по черным грудам теплого пепелища еще кое-где вились синие струйки дыма от тлеющих головней. Поместились в избе у старосты и послали за становым. Утром ранехонько прибежал становой и привез с собой рахмановского мужика, Николая Данилова, взятого им вчера под арест по подозрению в поджоге завода и в возмущении крестьян к бунту.
– Что ж вы узнали? – спрашиваю я станового.
– Поджог был-с.
– Отчего вы это думаете?
– Загорелись ночью нежилые строения, и все сразу.
– Кого же вы подозреваете в поджоге?
Становой развел руками с выражением полнейшего недоумения.
– По какому поводу вы арестовали этого мужика?
– Николая Данилова-то-с?
– Да.
– Да так. Он был наказан в этот день Деном, грубил ему и к тому же ночью оставался у завода, который почти прежде всего вспыхнул.
– И только?
– Да, только-с. Других указаний нет. Мужики все запираются.
– Вы допрашивали кого-нибудь?
– Делал дознание.
– И ничего не узнали?
– Ничего пока.
Вошел староста и остановился у порога.
– Что скажешь, Лукьян Митрич? – спросил я.
– К твоей милости.
– То-то, почто к моей милости?
– Мужики собрались.
– Кто ж тебе приказывал их собирать?
– Сами собрались; хотят с тобой гуторить.
– Где ж они?
– Да вот туточка.
Староста указал на окно. Против окна стояла огромная толпа крестьян. Были и старики, и молодые, и середовые мужики; все стояли смирно, в шапках, у некоторых были палки.
– Ого! сколько их, – сказал я, сохраняя все возможное спокойствие.
– Вся отчина, – заметил староста.
– Ну поди, Митрич, скажи им, что сейчас оденусь и выйду.
Староста ушел.
– Не ходите! – сказал мне становой.
– Отчего?
– Долго ль до греха.
– Ну, уж теперь поздно. Избяная дверь не спасет: если пришли недаром, так и в избе найдут.
 
Надел я шубу и вместе с исправником и с становым вышел на крылечко. Толпа зашаталась, шапки понемногу стали скидываться с голов, но нехотя, не разом, и несколько человек в задних рядах вовсе не скинули шапок.
– Здравствуйте, ребятушки! – сказал я, сняв шапку.
Мужики поклонились и прогудели: «Доброго здоровья!»
– Накройтесь, ребята, холодно.
– Ничего, – опять прогудели мужики, и остальные шапки с голов исчезли.
– Пожалуйста, покройтесь.
– Мы и так постоим.
– Наше дело привычное.
– Ну так я вам велю накрыться.
– Велишь, такое дело.
Один-два мужика надели шапки, за ними надели и остальные. Успокоился я. Вижу, что не ошибся, не взяв команды.
У самого крыльца стояли сани парой, и на них сидел Николай Данилов, с ногами, забитыми в березовую колодку. Он в черной свите, подпоясан веревкой и на голове меховая шапка. На вид ему лет тридцать пять, волосы темнорусые, борода клинушком, взгляд тревожный и робкий. Вообще лицо выражает какую-то задавленность, но спокойно и довольно благообразно, несмотря на разбитую губу и ссадину на левой скуле. Он сидит без движения и смотрит то на меня, то на толпу.
– Что же вам, ребята, от меня желается? – спросил я сходку.
– Это ты будешь от губернатора-то? – спросил меня середовой мужик из переднего ряда.
– Я.
– Ты чиновник?
– Чиновник.
– Губернаторский?
– Да.
– Ну-к мы с тобой хотим побалакать.
– Извольте. Я вот слушаю.
– Нет, ты сойди оттолева, с крыльца-то. Мы с тобой с одним хотим погуторить.
Я не задумываясь вошел в толпу, которая развернулась, приняла меня в свои недра и тотчас же опять замкнулась, отрезав меня, таким образом, от исправника и станового.
Середовой мужик, пригласивший меня сойти, стоял передо мною.
– Ну о чем будем говорить? – спросил я.
– Мы потому тебя сюда и истребовали, что ты наш, тутошний, притоманный.
– О чем же хотели говорить?
– Да вот по этому делу-то.
Послышалось несколько вздохов со всех сторон.
– Зачем вы выгнали управителя?
– Он сам уехал.
– Еще бы! Как вы его мало что не убили.
Молчат.
– Что теперь будет-то?
– Вот то-то мы тебя и потребовали, чтоб ты нам рассказал: что нам будет?
– Каторга будет.
– За управителя-то?
– Да, за управителя; за поджог; за бунт: за все разом.
– Бунта никакого не было, – проговорил кто-то.
– Да это что, ребята! отпираться теперь нечего, – сказал я. – Дела налицо; сами за себя говорят. Будете запираться, пойдут допросы да переспросы, разовретесь и все перепутаетесь. А вы б подумали, нельзя ли как этому делу поумней пособить.
– Это точно, – буркнули опять несколько голосов.
– То-то и есть. А теперь прощайте!
Говорить нам, стало, уж не о чем.
Я тронул рукою одного мужика, он посторонился, а за ним и другие дали мне дорогу.
 
7
 
Начались допросы. Первого стали спрашивать Николая Данилова. Перед допросом я велел снять с него колодку. Он сел на лавку и равнодушно смотрел, как расклиняли колодку, а потом так же равнодушно встал и подошел к столу.
– Что, дядя Николай! Экое дело вы над собой сделали! – сказал я арестанту.
Николай Данилов утер рукавом нос и ни слова не ответил.
– Что ж ты за себя скажешь?
– Что говорить-то? Нечего говорить, – произнес он с сильным дрожанием в голосе.
– Да говори, брат: как дело было?
– Я ведь этого дела не знаю и ни в чем тут не причинен.
– Ну расскажи, что знаешь.
– Я только всего и знаю, что с самим со мной было.
– Ну, что с тобой было?
– Озорничал надо мной управитель.
– Как же он озорничал?
– Да как ему хотелось.