Позвольте представиться!

Поехал я в город К. в эту же ночь, а к утреннему чаю был у моей матери. Там о жалобах к-ских крестьян на Дена и слуху нет. Спрашиваю матушку: «Не слыхали ли, как живут рахманские мужики?»
– Нет, мой друг, не слыхала, – говорит. – А впрочем, что им при Стюарте Яковлевиче!
– Может быть, – говорю, – он очень строг или горяч?
– В порядке, разумеется, спрашивает.
– Сечет, может, много?
– Что ты! Что ты! Да у него и розог в помине нет! Кого если и секут, так на сходке, по мирской воле.
– Может быть, он какие-нибудь другие свои делишки неаккуратно ведет?
– Что ты начать-то хочешь?
– Как, – говорю, – он к красненьким повязочкам равнодушен ли?
– О, полно, сделай милость, – проговорила мать и плюнула.
– Да вы чего, матушка, сердитесь-то?
– Да что ж ты глупости говоришь!
– Отчего же глупости? Ведь это бывает.
– Подумай сам: ведь он женатый!
– Да ведь, родная, – говорю, – иной раз и женатому невесть что хуже холостого снится.
– Эй! поди ты! – опять крикнула мать, плохо скрывая свою улыбку.
– Ну чем же нибудь он да не угодил на крестьян?
– Что, мой друг, чем угождать-то! Они галманы были, галманы и есть. Баловство да воровство – вот что им нужно.
 
5
 
Объехал два, три соседние дома, – то же самое. На Николин день в селе ярмарка. Зашел на поповку, побеседовал с духовными, стараясь между речами узнать что-нибудь о причинах неудовольствия крестьян на Дена, но от всех один ответ, что Стюарт Яковлевич – такой управитель, какого и в свете нет. Просто, говорят, отец родной для мужика. Что тут делать? Верно, думаю себе, в самом деле врут мужики.
Так приходилось ни с чем и ехать в губернский город.
В городе К. я заехал, без всякой цели, к старому приятелю моего покойного отца, купцу Рукавичникову. Я хотел только обогреться у старика чайком, пока мне приведут почтовых лошадей, но он ни за что не хотел отпустить меня без обеда. «У меня, – говорит, – сегодня младший сынок именинник; пирог в печи сидит; а я тебя пущу! И не думай! А то вот призову старуху с невестками и велю кланяться».
Надо было оставаться.
– Тем часом пойдем чайку попьем, – сказал мне Рукавичников.
Нам подали на мезонин брюхастый самовар, и мы с хозяином засели за чай.
– Ты что, парень, был у нас волей, неволей или своей охотой? – спросил у меня Рукавичников, когда он запарил чай и покрыл чайник белым полотенцем.
– Да и волей, и неволей, и своей охотой, Петр Ананьич, – отвечал я.
Я знаю, что Петр Ананьич человек умный, скромный и весь уезд знает как свои пять пальцев.
– Вот, – говорю, – какое дело, и пустое, да и мудреное, – и рассказал ему свое поручение.
Петр Ананьич слушал меня внимательно и во время рассказа несколько раз улыбался; а когда я кончил, проговорил только:
– Это, парень, не пустое дело.
– А вы знаете Дена?
– Как, сударь, не знать!
– Ну, что о нем скажете?
– Да что ж о нем сказать? – проговорил старик, разведя руками, – хороший барин.
– Хороший?
– Да как же не хороший!
– Честный?
– И покору ему этим нет.
– Строг уж, что ли, очень?
– Ничего ни капли не строг он.
– Что ж это, с чего на него жалуются-то?
– А как тебе сказать… очень хорош, – похуже надо, вот и жалобы. Не по нутру мужикам.
– Да отчего не по нутру-то?
– Порядки спрашивает, порядки, а мы того терпеть не любим.
– Работой, что ли, отягощает? – все добиваюсь я у Рукавичникова.
– Ну какое отягощение! Вдвое против прежнего им теперь легче… А! да вот постой! вон мужичонко рахмановский чего-то приплелся. Ей! Филат! Филат! – крикнул в форточку Рукавичников. – Вот сейчас гусли заведем, – прибавил он, закрыв окно и снова усевшись за столик.
В комнату влез маленький подслеповатый мужичок с гноящимися глазками и начал креститься на образа.
– Здравствуй, Филат Егорыч! – сказал Рукавичников, дав мужику окреститься.
– Здравствуй, батюшка Петр Ананьич.
– Как живешь-можешь?
– Ась?
– Как, мол, живешь?
– А! Да все ела те богу живем.
– Дома все ли здорово?
– Ничего будто, Петр Ананьич; ничего.
 
– Всем, значит, довольны?
– Ась?
– Всем, мол, довольны?
– И-и! Чем довольными-то нам быть.
– Что ж худо?
– Да все бог его знает; будто как не вольготно показывается.
– Управитель, что ль, опять?
– Да, а то кто ж!
– Аль чем изобидел?
– Вот завод затеял строить.
– Ну?
– Ну и в заработки на Украину не пущает.
– Никого?
– Ни одного плотника не пустил.
– Это нехорошо.
– Какое ж хорошество! Барину жалились, два прошения послали, да все никакой еще лизируции нет.
– Поди ж ты горе какое! – заметил Рукавичников.
– Да. Так вот и маемся с эстаким с ворогом.
– Видите, какой мошенник ваш Ден! – сказал, обратясь ко мне, Рукавичников.
Мужик в меня воззрился.
– А вот теперь я вам расскажу, – продолжал мой хозяин, – какой мошенник вот этот самый Филат Егорыч.
Мужик не обнаружил никакого волнения.
– Господин Ден, ихний управляющий, человек добрейшей души и честнейших правил…
– Это точно, – встрел мужичок.
– Да. Но этот господин Ден с ними не умеет ладить. Все какие-то свои порядки там заводит; а по-моему, не порядки он заводит, а просто слабый он человек.
– Это как есть слабый, – опять подсказал мужичок.
– Да. Он вот у них другой год, а спросите: тронул ли он кого пальцем? Что, правду говорю или вру?
– Это так.
– Вот изволите видеть, им это не нравится. Наказания его все мягкие, да и то где-где соберется; работа урочная, но легкая: сделай свое и иди куда хочешь.
– Ступай, значит.
– Что?
– Сделамши свое, – ступай, говорю, куда хочешь, – повторил мужичок.
– Да. Ну-с, а они вот на него жалобы строчат.
Мужик молчал.
– Ну а на заработки-то он их зачем же не пускает? – говорил я.
– Не пускает-с, не пускает. А вы вот извольте расспросить Филата Егоровича: много ли ему его сыночек за два года из работы принес. Расскажи-ка, Филат Егорыч.
Мужичок молчал.
– А принес ему, сударь мой, его сыночек украинскую сумку, а в ней сломанную аглицкую рубанку, а молодой хозяйке с детками французский подарочек, от которого чуть у целой семьи носы не попроваливались. Вру, что ль? – опять обратился Рукавичников к мужичку.
– Нет, это было.
– Да, было. Ну-с, а Стюарт Яковлевич задумал завод винный построить. Я его за это хвалю; потому что он не махину какую заводит, а только для своего хлеба, чтоб перекурить свой хлеб, а бардой скотинку воспитать. Приходили к нему разные рядчики. Брали всю эту постройку на отряд за пять тысяч, он не дал. Зачем он не дал?
– Мы этого знать не могим, – отвечал Филат Егорыч.
– Нет, врешь, брат, знаешь. Он вам высчитывал, что с него чужие просят за постройку; выкладал, почем вам обходится месяц платою у подрядчика, и дал вам рублем на человека в месяц дороже, только чтоб не болтались, а дома работали.
– Это такая говорка точно была.
– То-то, а не не могим знать. Ну а они вот теперь небось настрочили, что на работу не пущает, все на заводе морит; а насчет платы ни-ни-ни. Так, что ль?
– Не знаю я этого.
– Да уж это как водится. Вот вам и Филат Егорыч, старый мой друг и приятель! Любите-жалуйте его.
Мужичок осклабился.
– А вот меня бы вам в управители! – шутливо продолжал Рукавичников. – А приняли б вы меня?
– Да с чего ж?
– И никогда бы мы не ссорились; все бы у нас по-любезному пошло. Потому что порядок бы у нас душевный был. Ты, Филат Егорыч, пробаловался – на клин тебя, молодой парень какой где проворовался или что другое – за виски` его посмыкал; раздобылся чем таким на Украине, вроде вот Филата Егорыча сынка, ну – в больницу его, а потом покропил березовым кропильцем, да и опять пущай. Так, что ли, Филат Егорыч?
– По-нашему так.