Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)

Убедившись, что Скользящие были заняты и не смотрели в его сторону, халруджи приступил к задуманному. И только тогда понял, что Азатхан имел в виду, когда велел «связать его, как следует». Регарди сидел на коленях, его руки были заведены за спину и стянуты с ногами в одной точке. Большие пальцы рук были перекрещены друг с другом и обвязаны той же веревкой, что туго обхватывала большие пальцы ног. Выпутаться из этого состояния с помощью техники подвижных суставов оказалось невозможно. Кость между первым и вторым суставом пальцев, к которой была привязана веревка, была гораздо уже, чем подушечка, которой заканчивался большой палец. Попытка расшевелить узел привели к тому, что он затянулся еще туже. Регарди удерживала всего одна веревка, но он многое бы отдал, чтобы променять ее на кандалы, которые висели на стене рядом.
«Ничего, – успокоил он себя, – дойдет очередь и до кандалов». Но внутренний голос подсказывал, что, когда это случится, он вряд ли будет способен добровольно выворачивать себе суставы. Побег откладывался. Халруджи поерзал на месте и обратил внимание на Скользящих. Один шуровал кочергой в камине, а два других чем-то звенели на столе.
– Нет, этот не пойдет, – негромко бормотал Скользящий с запахом уксуса изо рта, – мы будем разогревать его до четвертой луны. Давай начнем с щипцов. Они раскалятся за минуту.
– Азатхан придет еще не скоро, – возразил ему второй брат. – Разговоры с настоятелем быстро не разговариваются. У нас еще часа два, а то и три, чтобы все подготовить по-хорошему. Ты же слышал – это ученик самого Мельника. Нужно уделить ему особое внимание. Тут одними щипцами не обойдешься. Я эту штуковину заказал у керхов и еще ни разу не пробовал.
– Ладно, клади ее на решетку, только давай и щипцы рядом положим. На всякий случай. Когда имеешь дело с Азатханом, лучше перестараться, чем потом тумаки огребать.
Серкеты переговаривались вполголоса и не рассчитывали, что Регарди их слышал. Но он различал каждый их вдох и выдох, биение сердец, шевеление волос от жара, поднимающегося от очага. Температура в комнате нагревалась, и вместе с ней менялось душевное состояние Арлинга. Там, в покоях Бертрана, пытки казались вымыслом, игрой в слова. Тогда он чувствовал себя героем. Реальность происходящего обрушилась на него только сейчас, здесь, в пыточной серкетов. Все, что было до этой комнаты, постепенно погружалось в туман.
– Я умею терпеть боль, – прошептал Регарди. – Я не боюсь ее, она пустота.
Лгать себе было трудно. Одно дело – получить ранение в бою, когда клинок врага пронзает твою плоть, разрубая кости, хрящи и сухожилия и делая тебя калекой на всю жизнь. Это был честный проигрыш. Совсем другое – лежать под ножом палача и чувствовать, как твое тело режут на куски. Медленно, с наслаждением. Иман называл такую смерть «последней игрой» и считал ее благородной. Раньше Арлинг с ним согласился бы, но сейчас, чувствуя, как нагревается железо на огне, понимал, что ничего благородного в такой смерти не будет. Храбриться в покоях Бертрана и рассуждать об изощренных пытках в далекой Согдарии было легко. Когда Азатхан поместит его в одну из машин, подпирающих стены пыточной, он, Регарди, индиговый ученик Санагора, скорее всего, будет визжать, как свинья на скотобойне.
Страх уже не просто шептал в его голове – он оглушительно кричал на все голоса, заставляя Арлинга чувствовать себя крошечным и ничтожным. На этот раз ему не спастись. Прежде чем иман доберется до города, где его встретят преданные ему люди, пройдут недели. Но с чего он взял, что учитель станет посылать их в Пустошь вытаскивать его труп? И с чего он решил, что в Сикелии вообще остались города? Пока он искал Сейфуллаха, а потом спасал имана, минул не один месяц. Время, достаточное, чтобы Маргаджан спалил все кучеярские города дотла. Это были плохие мысли, и Арлинг поспешно прогнал их прочь.
Лучше думать о том, что иман на свободе. Он возродит Белую Мельницу и найдет Видящего, который остановит Маргаджана. Возможно, учитель будет вспоминать о своем слепом ученике, но Арлинг надеялся, что Подобный не оставит ему не это времени. К тому же Регарди был не единственный, по кому мог скорбеть учитель. Маргаджан уничтожил его школу, убил друзей и соратников из Белой Мельницы. Потеря Индигового Ученика – капля в моря. Сейфуллах, конечно, будет страдать от разлуки с ним, но ненадолго. Его деятельный, кипучий ум захватит война. Месть сильнее, чем любовь. Увидев города, уничтоженные Маргаджаном, Аджухам воспылает ненавистью и забудет о халруджи. Все сложилось правильно. Арлинг был не нужен в этой войне.
 
Зато теперь он знал, что стало с другими наемниками Белой Мельницы, которые пытались освободить учителя. Они закончили свои жизни здесь, в темнице Пустоши, оглушая ее равнодушные своды криками боли и страданий. Впрочем, он верил, что они мужественно молчали и не сказали палачам ни слова. Арлинг будет думать о них именно так, ведь возможно, это их кровь сейчас глядела на него со стен.
«Но ведь ты сам можешь выбрать свою смерть» – неожиданно прошептал внутренний голос, и халруджи встрепенулся. Жаль, что он раньше не вспомнил об этом. Ведь иман обучил его не только убивать других, но и убивать себя. Способов было много – заставить сердце остановиться, прекратить дышать, захлебнуться слюной. Арлинг всегда скептически относился к таким методам, не веря, что это возможно, но сейчас у него появился шанс попробовать выученные уроки на практике. Оставалось решить – будет ли он общаться с Азатханом, испытывая на прочность свое мужество и верность учителю, или убьет себя, не дожидаясь проверки храбрости?
Там, за границей смерти, его ждала Магда, там, кончались сомнения, там начиналось счастье.
Но халруджи, как никогда, хотел жить. И чем острее он чувствовал звуки и запахи будущих пыток, тем сильнее в нем разгоралась эта неутолимая жажда. Он всегда выбирал жизнь. Тогда, в Согдарии, когда будучи юнцом, не сумел вонзить в себя кинжал после смерти Магды. Тогда, на горячих улицах Балидета, когда решил, что лучше останется нищим бродягой, чем вернется на родину. Тогда, на Боях Салаграна, когда пошел до конца.
Погрузившись в это неожиданное чувство, Арлинг не заметил, как дверь темницы открылась.
– Что-то рано, – пробормотал один из серкетов, и его слова эхом отразили мысли Регарди.
Вошедшим был Бертран. Блики очага замерцали на его белых одеждах, и халруджи удивило, что он еще обращал внимание на такие детали. В таком же наряде настоятель встречал учеников Аттея несколько недель назад. Неужели Бертран настолько уважал учителя, что решил пытать его ученика в лучшем платье? Жаль, что их разговор с Азатханом длился недолго. Щипцы уже нагрелись. Арлинг уже несколько минут вдыхал кисловатый запах раскаленного железа. Хотя с чего он решил, что настоятель будет пачкаться его кровью? Новая догадка повеселила. В Согдарии перед тем, как к жертве приступал палач, ее навещал священник Амирона. Часто, не выдержав давления, пленник сам рассказывал ему все, не дожидаясь начала пыток. И хотя потом его признания все равно проверяли на дыбе, роль священников в допросном деле Согдарии была велика. Может, и Бертран решил поговорить с ним до того, как им займется Азатхан?
Но, возможно, все было проще, и настоятель наедине хотел отомстить ему за ночное представление. Судя по его нетвердым шагам, Бертрану до сих пор нездоровилось. Велев братьям выйти из комнаты, он привалился к столу, небрежно сдвинув в сторону разложенные на нем инструменты.
Арлинг не выдержал первым.
– Чего медлишь, серкет? – сипло прошептал он, удивившись, что у него пропал голос. Вышло трусливо, и халруджи замолчал, недовольный собой. Пытки еще не начались, а ему казалось, что он уже чувствовал прикосновение лезвий. «Ты боишься боли, которой нет», – подумал Регарди, пытаясь отвлечься на новую мысль, но получалось плохо.
– А ты меня удивил, – наконец, произнес Бертран. – Я видел этот танец несколько раз, но мне никогда не было так скверно после. А все от того, что ты неправильно начал. После первых ста кружений жрица останавливается, чтобы зрителей не мутило. Результат был бы тот же, минут через двадцать мы бы погрузились в грезы, но ощущения после танца были бы сравнимо с хорошей порцией журависа. Я же чувствую себя так, словно меня запихали в мешок, привязали к верблюду и покатали по всему такыру.