Араб с острова Банда (СИ)

Я мысленно вздрогнул, но ответил.
— Что покажешь, то и узрю. Ни больше, ни меньше.
— И то… И чем займёшься?
— Торговлишкой. Я, царь-государь, заранее предвидя итог наших с тобой встреч, пустил себе вслед караваны с товаром.
— Что за товар? — Спросил царь.
— Серебро, золото в слитках и сера.
Царь с прищуром смотрел на меня.
— А что взамен?
— Волхов мне дашь на корм?
— Город? — Изумлённо спросил царь.
— Реку, — сказал я. — Вместе с городом.
Волховом, как я понял, царь назвал Старую Ладогу. Другого там города нет.
— И зачем она тебе? Морока одна с ней! Скоро путик сделаем другой. Сподручнее будет товар возить. Через Ивангородскую крепость. Уже и пробиваем по-тихому. У нас нет интереса чтоб Новгород рос. Слишком много от него хлопот.
— Он же чахнет! — Удивился я.
— И ладно, — спокойно сказал царь. — Без него управимся.
— Мне так не понравилось обходить пороги на Волхове, что захотелось сделать запруду и судоходный канал, чтобы торговля процветала.
— Вот ещё, — возмущённо сказал царь. — Хрен им, а не торговлю.
Я засмеялся, а Василий Иванович продолжил возмущаться.
— Они и в зиму неплохо торгуют.
— Думал себе торговлишку улучшить.
— Щас же прошёл?! Чего ещё?! Лучшее — враг хорошего.
Я не понял, что он сказал и задумался.
— Много торговли, тоже нехорошо. У тебя, вижу деньги много. Девать некуда? Мне отдай, я найду куда деть, — сказал царь, снова хитро на меня глядючи. — Я найду на что потратить.
Я тоже смотрел на него и думал, но старался на лицо мыслей не допускать. И что-то мне уже совсем не хотелось становиться подданным этого хитрована.
— Да ладноть, не боись, — рассмеялся Василий Третий. — Ажно лицом побелел. Как думаешь, заступиться за тебя Король, ежели я тебя в полон возьму? В полон возьму, да выкуп потребую?
Я улыбнулся.
— Думаю, что нет.
— То-то же. Здраво разумеешь. Здесь сейчас ни одного заморского гостя нет. Пропадёшь, никто и не узнает, где сгинул. Приехал ты самовольно и как пропал не знамо. А караваны мы твои встретим. А то ишь! «Заранее он предвидел итог наших встреч», — передразнил он меня, и хлопнул в ладоши.
К нам подошли четверо приставов.
— В Троицкую его, — сказал царь Василий Третий спокойно.
* * *
Я сидел в Троицкой башне пятые сутки. Ко мне никто не приходил, кроме «кормильца», как я его сразу прозвал. Мне было страшно и хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, но «кормилец» молчал. Он даже не заходил, а просовывал в приоткрывавшуюся дверную щель большой медный котелок с жидкой похлёбкой. Воду не давали. У меня таких котелков скопилось уже пять штук. Я всё ждал, когда их потребуют назад и будет возможность поговорить.
Вокруг меня стояла абсолютная тишина и абсолютная темнота. Только дверная щель раз в сутки разрывала мрак колеблющимся от факела, или лампы лучом света. Я не успевал заметить, что это, так это происходило неожиданно.
Я ждал этого момента, но никогда не успевал понять, лампа — это, или факел, и это стало меня мучить.
Сегодня мелькнул свет в отверстии, куда я, извините, испражнялся. Я стал кричать туда: «Эй, люди!», но свет вдруг исчез. Представив себя со стороны, кричащим в обгаженное отверстие уборной, истерически рассмеялся.
Меня привели сюда четверо приставов, и в свете их факелов я успел разглядеть помещение с мешком сена в углу и дырой в полу.
Я изводил себя мысленными упрёками, то и дело прокручивая в голове нашу беседу с Василием Третьим.
Коварство и вероломство — вот девиз каждого успешного правителя. Я это знал, но почему-то русских царей идеализировал. Ну как же, это где-то там похищают невест, «высоко в горах, но не в нашем районе», а здесь у нас все цари белые и пушистые. Бояре бывает попадаются злые и вороватые, а царь — эталон чистоты и совершенства. И пукает фиалками.
Так гнобил я себя и седьмые сутки, и двадцатые. Да… На десятые сутки пустые котелки исчезли. Я поставил их так, чтобы они загремели, упав, когда дверь отвориться, но шума не услышал.
Изнуряя себя движением, я вырубался едва прикоснусь головой к тюфяку с соломой. Вероятно, включилась защитная реакция организма. Я отключался намертво.
 
На двадцать первые сутки дверь растворилась полностью и я почти ослеп от света факелов. Честно сказать, я дико обрадовался.
Вошедшие вытолкнули меня в коридор и заставили двигаться не в сторону выхода, а в противоположную. Я запаниковал и задёргался, но получив неслабый тычок под зад тупым концом алебарды, побрёл дальше.
Коридор заканчивался распахнутой дверью со ступеньками, ведущими вниз, в освещённое факелами помещение. Увидев находившиеся в нём приспособления, я едва не потерял сознание.
— Доигрался хрен на скрипке, — внезапно осипшим голосом сказал я.
Слишком у меня всё шло гладко с момента моего падения за борт, как написал мне в письме один мой давний знакомый, когда прочитал про мои приключения.
До этого мне порой катастрофически не везло, а здесь такой фарт и уже сколько лет.
Я вспомнил про принцип маятника. Чем лучше, тем хуже. «Несчастные случаи на стройки были? Нет? Будут?».
Этот бред заполнял мою голову, когда меня клали на дыбу, привязывали руки и ноги, и навивали верёвки на барабан, растягивая моё тело. Боль, боль, боль, боль и боль заполнили меня. 
Не желая уходить из жизни беспомощным калекой, я согласился переписать свои депозиты на указанных мне лиц и рассказать про моё остальное имущество, и как им воспользоваться. Имена были вполне европейские, в основном италийские.
Таким образом я лишился всего своего официального богатства, но меня снова положили на дыбу, и мне пришлось рассказать о спрятанных кладах.
В конце концов мне уже всё стало безразлично. Меня не кормили, чтобы не загрязнять пыточное ложе. Судя по тому, что палачи уходили и приходили, а я отключался в забытьи, суток в пыточной камере прошло несколько.
Потом меня снова отвели в «мою» камеру и я, наконец, потерял счёт времени.
* * *
— Очнитесь, сударь, — сказал кто-то. — Очнитесь!
Меня трепали по растянутому дыбой плечу, и я очнулся от нестерпимой боли.
Я лежал в относительно светлой комнате. Для меня даже полумрак сейчас был, как яркий солнечный день.
— Где я? Кто я? — Сорвалось у меня с губ, и я улыбнулся, вспомнив анекдот: «Могу ли я? Магнолия?». Уже то, что я был не в каземате и не на виселице, для меня было счастье. Что-то изменилось. И, скорее всего, я буду жить.
— Что произошло? — Спросил я склонившегося надо мной старика.
— С вами? Лихоманка приключилась. От истязаний. Руки ноги горели. Ужо гаснет жар то. Слава Господу не вывернули хрящи и не порвали жилы. Да тело немного заязвилось. Да нешто… Пройдёт.
Я с трудом поднял ладони к глазам. От кистей до плеч руки покрывали мелкие раны.
— Я позову князя, — сказал лекарь и вышел, но пришёл не скоро и я провалился в сон.
— Сударь, — снова разбудили меня.
У моих ног стояли два человека. Один мне кого-то напоминал. Кого-то из далёкой прошлой жизни. Второй спросил меня.
— Как, живы?
— Не знаю. Вроде жив, да на долго ль?
— Теперь, надо думать, на долго.
Ко мне подошёл первый и спросил по-английски:
— Вы в порядке?
Я узнал его. Это был один из «инструкторов» ордена, натаскивавших меня в Лондоне.
— Теперь уже да.
Из глаз потекли тихие слёзы.
  
Глава 23
 
Я начал вставать только на десятые сутки и был сразу вызван к царю.
Юрий Иванович, второй сын Ивана Третьего, встретил меня сдержано.
— Вы, герцог, взяли на себя самую тяжёлую ношу в моём пути к престолу и будете вознаграждены. Мы не станем обсуждать действия моего брата. Они были вызваны заботой о государстве. Однако вот все, подписанные вами грамоты.
Царь показал на стоящий в углу стол, прям-таки заваленный бумагами.