Человек из красного дерева

За калиткой и на паперти сидели несколько убогих, замотанных в сальные тряпки; увидев нас, они застонали громко, чтоб их было слышно сквозь медный гул, и мы раздали им все мелкие деньги – под звон колоколов нельзя не дать милостыню.
За два шага до дверей остановились и перекрестились. Я покосился на Читаря: он дрожал.
– Пойдёшь? – спросил я тихо.
– Нет, – ответил Читарь. – Не могу. Духа не хватает. А ты?
– Пойду.
– Я тебя тут подожду.
– Конечно, брат. Тебе свечку купить?
– Не надо ничего.
– Как хочешь.
И я шагнул, ещё раз размашисто осенил себя крестом и взялся за ручку.
В дни Великого поста при входе в храм положено класть троекратные земные поклоны – опуститься на колени и ладонями до земли, и лбом тоже. Но давно уже никто, кроме самых рьяных прихожан, не клал такие поклоны при входе, и я тоже не стал.
И потянул на себя дверь, и вошёл, а там – вторая дверь, такая же тяжёлая, и за ней в ноздри ударяет ладан, и слышно пение, но угадать, что́ поют, я не могу, в ушах свист, голова кружится, взгляд едва проницает коричневый полумрак притвора, где несколько женщин вертят в руках только что купленные свечи, я хочу сделать ещё шаг, но ноги не идут, неприятно дрожат колени, и эта дрожь пугает больше всего, вдруг упадёшь тут, от страха завоешь – и назад, ползком, как змея, и тебя примут за одержимого или за сумасшедшего, но всё-таки я делаю этот шаг, хотя дух мой весь сжался, и сам я тоже как бы ссыхаюсь, такой человечек на полусогнутых, опустивший плечи и голову, прижавший руки к груди, похожий на бедного просителя, явившегося к большому начальнику, и ещё один шаг совершаю, и придумываю себе цель: дойти до прилавка и что-нибудь купить, образок или ту же свечу, – но тут же вспоминаю, что денег-то у меня и нет, всё раздал нищим, до копеечки высыпал, – и на этой мысли ломаюсь, воля иссякает, раз денег нет, так и нечего тут больше делать, и я разворачиваюсь, и вот уже ноги не только перестают дрожать, но сами несут меня вон, и я выскакиваю под небо, через обе двери, единым ходом, и бегу мимо ожидающего меня Читаря, не сказав ему ни слова.
Он догоняет меня, когда я уже шагаю назад, к площади.
Хорошо, что колокола умолкли.
– Тебе не надо было этого делать, – говорит Читарь.
– Я почти вошёл. Я буду ещё пробовать. Вдруг получится.
Мы обошли площадь дальним краем, не спеша, – понемногу она заполнялась людьми и автомобилями, – и я успокоился. От пережитого страха остался осадок, да и тот исчез быстро. Время лечит ото всего, любую боль вымывает, в этом его бесценное свойство.
Наоборот – я вспомнил, зачем приехал, и мой дух взмыл. Осталось меньше получаса – и у меня начнётся другая жизнь.
14
Наконец мы оказались за забором, а потом на просторном складе. Нас встретил человек в робе, лохматый и равнодушный, он проверил мой паспорт и накладную; в глубине склада зажужжал погрузчик, оранжевый механизм на маленьких чёрных колёсах; железные лыжи привезли ко мне и поставили на пол деревянный ящик, метр на два.
Лохматый в робе подошёл к ящику с топором в руке, размахнулся и вонзил топор под крышку, собираясь её отодрать, – но я подскочил и отстранил его.
Он пожал плечами и отошёл.
Я вытащил из-за спины шабер и отодрал верхнюю часть. Сначала вонзал железо, потом пальцами стал тянуть, от нетерпения.
Внутри, в деревянных стружках, лежала моя заготовка.
Целое бревно сандалового дерева, диаметр ствола в верхней части – не менее тридцати семи сантиметров.
Мои колени снова задрожали – на этот раз от восторга, теперь я боялся не упасть на пол, а, наоборот, подпрыгнуть к потолку, и понял, для чего мне нужно было то хождение в церковь: чтоб сейчас острее переживать счастье.
Читарь тоже подошёл.
Мы положили ладони на поверхность заготовки и погладили.
– Очень красивая, – сказал Читарь. – Как будто драгоценная.
– Она и есть драгоценная, – сказал я. – Она крепкая, почти как железо. Этот ящик, в принципе, нам не нужен, даже если мы её уроним, на ней не будет никаких царапин.
 
– Заберём и ящик тоже, – сказал Читарь. – Мне пригодится.
Эх, подумал я, даже он, лучший друг, ничего не понимает; я сделал такое огромное дело, получил, наконец, драгоценный товар, доставленный с противоположного конца планеты, – а он думает про ящик.
Мы не стали тянуть ни минуты. Снова заколотили крышку, теми же гвоздями. На этой крышке произошёл обмен документами: лохматый в робе и ещё один, назвавшийся директором отделения, раскинули свои накладные, я показал свои, мы стали возиться с актами приёмки и передачи, заполняя их от руки и переправляя друг другу. Пока оформляли, Читарь подогнал машину к воротам склада. Погрузчик не смог вдвинуть ящик в задний отсек нашей “Каравеллы”, – пришлось заталкивать вручную, втроём: лохматый помог.
В предвкушении, в сладкой лихорадке я сел в кабину; поехали домой.
Что чувствует профессиональный преступник, мечтавший украсть миллион – и вот укравший его, и готовый его потратить?
Я чувствовал то же самое.
Читарь угадал моё состояние и поздравил меня, и мы пожали друг другу руки.
На выезде из города у обочины стояла полицейская машина, двое инспекторов, уже с утра имевших усталый вид, размахивали жезлами, останавливая машины одну за другой. Я испугался, что сейчас нас тоже тормознут, и проверят груз; документы у меня в идеальном порядке, но, если человек в погонах попросит открыть ящик – придётся тогда объяснять, так, мол, и так, массив сандалового дерева, направляюсь в деревню Чёрные Столбы.
Сандаловое дерево возят по этой дороге, мягко сказать, не каждый день. Инспектор наверняка запомнит и любопытный груз, и меня, – а мне бы этого не хотелось.
Но мы, к счастью, проскочили, нас только проводили глазами.
И какое-то время всё было прекрасно. Начинался солнечный апрельский день, мокрая хвоя на придорожных елях сверкала изумрудом, машина летела по пустой дороге, и на миг мне показалось, что я живу жизнью царя, или даже полубога – несу по сверкающему коридору волшебный ларец, содержащий удивительную драгоценность.
Потом зазвонил мой телефон – и всё кончилось.
Посмотрел на имя входящего, удивился. Показал экранчик Читарю, он поднял брови.
– Ответить? – спросил я.
Читарь кивнул.
Я сбросил звонок, подождал немного и сам перезвонил.
Так действовала, ещё раз повторю, наша конспирация.
– Алло, – сказал я. – Щепа! Сто лет в обед!
Вместо приветствия Щепа грубо спросил:
– Ты где?
– Еду домой, – ответил я.
– Я тоже еду, – громко объявил Щепа. – К тебе еду. Уже полпути просвистел. Будь дома и жди меня! Понял? Это в твоих интересах! Никуда не уходи!
Пока он говорил, на заднем фоне шумело – он, очевидно, сидел за рулём.
Я попытался спросить, что случилось, но уже загудел отбой.
– Останови, – сказал я Читарю.
Он повернул руль, и мы встали у обочины.
– Щепа едет ко мне, – сказал я. – Не знаю, зачем. Говорят, какое-то дело важное.
– Ну и хорошо, – ответил Читарь. – Давно не виделись. Пообщаемся.
– Разумеется, – сказал я. – Но почему он именно сегодня едет? Что за совпадение? Пять лет его не видать, не слыхать, – и вдруг он выскакивает, как прыщ на жопе, с важным делом, не раньше, не позже, а точно в тот самый день, когда я получаю заготовку.
Читарь подумал и кивнул.
– Да, – сказал он. – Странно. Это не зря так совпало, ты прав. Что-то сдвинулось. – Он ещё подумал, нахмурив брови и отвернувшись. – Что-то сдвинулось, – повторил.
Мы молчали.
Поток машин выстроился на встречной полосе: все ехали по делам в город.
 
– Хочешь, – предложил Читарь, – отвезём её ко мне?
– Не имеет значения, – сказал я. – Он знает, где я живу, он знает, где ты живёшь. Если прятать заготовку, то лучше её прикопать где-нибудь.
Читарь вдруг повернул решительно ключ, завёл мотор; мы поехали.
– Это паранойя, – твёрдо сказал он. – У нас обоих – паранойя. Это ты меня заразил. Ты всего боишься. Что он нам сделает? Он наш брат. Такой же, как мы.