Память, Скорбь и Тёрн

— Не знаю. Что такое «обсерватория»? Я не понимаю этого слова.
— Отец Стренгьярд сказал, что это место вроде тех, что были в Наббане во времена императоров, — оттуда смотрели на звезды и пытались по их сочетаниям угадать, что случится.
Адиту засмеялась и высоко подняла ногу, чтобы снять сапог, потом опустила ее и проделала то же самое с другой ногой, словно она стояла рядом с Саймоном, а не в двадцати локтях над землей, на тонком каменном карнизе. Ситхи сбросила сапоги вниз, и они мягко стукнули по сырой траве.
— Тогда, я думаю, она шутит, хотя в каждой шутке есть доля истины. Никто не смотрел отсюда на звезды иначе, чем это можно делать в любом другом месте. Здесь находился Рао йе-Сама’ан — Главный Свидетель.
— Главный Свидетель? — Саймону не нравилось, что она бежит по скользкому парапету. Во-первых, это вынуждало его поторапливаться хотя бы для того, чтобы расслышать, что она говорит, а во-вторых… ну, все-таки это было опасно, даже если она так не считала. — Что это такое?
— Ты знаешь, что такое Свидетель, Саймон. Джирики отдал тебе свое зеркало. Это малый Свидетель, и таких еще существует много. А Главных Свидетелей было всего несколько, и они находились в определенных местах — Пруд Трех Глубин в Асу’а, Огонь Разговора в Хикехикайо, Великая Колонна в Джина-Т’сеней — большая часть их разрушена или утеряна. Здесь, на Сесуадре, под землей находился огромный камень, называемый Глаз Земляного Дракона. Земляной Дракон — это второе имя Великого Червя, который кусает собственный хвост, хотя трудно на вашем языке объяснить разницу между этими именами, — объяснила она. — Все, что здесь стоит, было построено над этим камнем. Это был не совсем Главный Свидетель — фактически он был вовсе не Свидетель сам по себе, — но такова была его сила, что любой Свидетель, вроде зеркала моего брата, становился Главным Свидетелем, если им пользовались здесь.
Голова Саймона шла кругом от потока названий и фактов.
— Что это значит, Адиту? — спросил он, стараясь, чтобы его вопрос не прозвучал сердито. Он делал все, что мог, для поддержания спокойной и изысканной беседы, когда вино начало испаряться. Ему казалось очень важным, чтобы она поняла, как он повзрослел со времени их последней встречи.
— Малый Свидетель поведет тебя по Дороге снов, но покажет скорее всего тех, кого ты знаешь, или тех, кто ищет тебя. — Она подняла левую ногу и откинулась назад, изогнувшись, как натянутый лук, с удивительной грацией удерживая равновесие. Она оглядывала мир спокойно, как маленькая девочка, сидящая на заборе по пояс вышиной. Мгновением позже ее ноги взмыли в воздух. Теперь ситхи раскачивалась взад-вперед, стоя на руках.
— Адиту! — резко сказал Саймон, потом попытался заставить себя успокоиться. — Не следует ли тебе теперь пойти повидать Джошуа?
Она снова засмеялась легким серебряным смехом:
— О мой испуганный Саймон! Нет нужды торопиться к Джошуа, как я уже говорила тебе по дороге сюда. Известия от моего народа могут подождать до утра. Дай своему принцу хоть одну ночь отдохнуть от забот. Судя по тому, что я видела, он крайне нуждается в том, чтобы освободиться от горя и тревог. — Она двинулась вперед на руках. Ее неподвязанные волосы белым облаком закрывали лицо.
Саймон был уверен, что она не может видеть, куда идет. Это смущало и сердило его.
— А зачем ты проделала весь путь из Джао э-Тинукай, если твои известия совершенно не важны. — Он остановился. — Адиту! Зачем ты это делаешь? Если ты пришла поговорить с Джошуа, тогда пойдем и поговорим.
— Я не говорила, что они не важны, Сеоман, — ответила она. В ее голосе все еще была легкая насмешка, но теперь в нем появилось и нечто большее — почти гнев. — Я только сказала, что лучше подождать до завтра. Так и будет. — Она осторожно опустила ноги между руками и согнула колени, после чего встала, вытянув руки, одним движением, словно собираясь нырнуть в пустоту. — А до тех пор я буду проводить время так, как мне нравится, вне зависимости от желаний юного смертного.
 
Саймон был уязвлен.
— Тебя послали что-то передать принцу, а ты предпочитаешь кувыркаться.
Адиту была холодна как лед.
— Собственно говоря, будь у меня выбор, я бы вообще сюда не поехала. Я отправилась бы с братом в Эрнистир.
— Так зачем ты явилась?
— Ликимейя послала меня.
Так быстро, что Саймон едва успел удивленно ахнуть, она схватилась за парапет длинными пальцами одной руки и упала через край. Нащупав точку опоры на неровной поверхности каменной стены, она уперлась босой ногой, в то же время шаря по стене другой. Оставшуюся часть пути она проделала быстро и легко, как белка, бегущая по стволу дерева.
— Пойдем внутрь, — сказала она.
Саймон засмеялся и почувствовал, что его злость отступает.
В присутствии ситхи Обсерватория казалась еще более жуткой. Темная лестница, вьющаяся по стенам цилиндрической комнаты, наводила на мысль о внутренностях огромного животного. Балки, хотя в помещении и царила почти полная темнота, слабо мерцали, и казалось, что они образуют постоянно меняющиеся узоры.
Странно было сознавать, что Адиту здесь чувствует себя почти таким же ребенком, как и он сам, поскольку ситхи построили это место задолго до ее рождения. Джирики однажды сказал, что он и его сестра — Дети Изгнания. Саймон понял это так, что они родились уже после падения Асу’а пять веков назад — действительно, небольшой отрезок времени для ситхи. Но Саймон видел и Амерасу, которая пришла в Светлый Ард раньше, чем в этой стране хотя бы один камень был положен на другой. А если сон Саймона в ночь его бдения был правдив, то Утук’ку, бабушка самой Амерасу, стояла в этом здании в момент расставания двух племен. Сама мысль о том, что кто-то может жить так долго, как королева норнов и Первая Праматерь, тревожила его.
Но еще больше тревожило, что королева норнов, в отличие от Амерасу, была все еще жива, все еще могущественна… и не испытывала к Саймону и всему его смертному роду ничего, кроме ненависти.
Ему не нравилось думать об этом. Собственно, ему вообще не нравилось думать о королеве норнов. Легче было понять даже обезумевшего Инелуки и его неутихающую ярость, чем паучье спокойствие Утук’ку, готовой ждать тысячелетие какого-то скрытого отмщения.
— А что ты думаешь о войне, Сеоман Снежная Прядь? — внезапно спросила Адиту.
Он уже в общих чертах описал ей прошедшее сражение, когда они обменивались новостями по дороге в Обсерваторию. Теперь он задумался, прежде чем ответить.
— Мы упорно сражались. Это была прекрасная победа. Никто не мог ожидать такого.
— Нет, что ты думаешь?
Саймон снова ответил не сразу.
— Это было чудовищно.
— Да. Ты прав. — Адиту отошла на несколько шагов в сторону и встала в такое место, где ее не доставал лунный свет. — Это ужасно.
— Но ты же только что сказала, что хотела идти на войну в Эрнистир вместе с Джирики.
— Нет. Я сказала, что хотела быть с ними, Сеоман. Это вовсе не одно и то же. Я могла бы быть еще одним всадником, еще одним луком, еще одними глазами. Нас, зидайя, очень мало даже после воссоединения с Домами Изгнания, чтобы выехать из Джао э-Тинукай. Очень мало. И никто из нас не хотел воевать.
— Но ситхи же участвовали в войнах, — возразил Саймон. — Я знаю, что это так.
— Только защищаясь. Кроме того, раз или два за нашу историю, подобно тому как это делают сейчас мои мать и брат на западе, мы сражались, чтобы защитить тех, кто помог нам, когда мы нуждались в этом. — Теперь голос ее был очень серьезен. — Но даже сейчас, Саймон, мы взялись за оружие только потому, что хикедайя принесли войну нам. Они ворвались в наш дом и убили моего отца, Первую Праматерь и многих других. Не думай, что мы бросились защищать смертных только потому, чато они в очередной раз подняли друг на друга мечи, — это странное время, Саймон, и ты знаешь это не хуже меня.
 
Саймон сделал несколько шагов вперед и споткнулся о кусок разбитого камня. Он нагнулся потереть ушибленный большой палец.