Память, Скорбь и Тёрн

Мириамель вырвалась из рук своего точно громом пораженного стража и ринулась вниз по склону. Камарис, задыхаясь, опустился на землю. Он выглядел уставшим и смутно несчастным, как ребенок, от которого потребовали слишком многого. Мириамель быстро осмотрела его и убедилась, что раны не опасны, потом взяла Квалнир из расслабленных рук и встала на колени подле Аспитиса. Граф дышал, хотя дыхание было очень слабым и прерывистым. Она перевернула его, взглянула на окровавленное лицо разбитой куклы… и что-то повернулось в ней. Кипение ненависти и страха, бушевавшее в ней со времени заключения на «Облаке Эдны», кипение, которое стало особенно сильным, когда выяснилось, что Аспитис все еще преследует ее, вдруг прекратилось. Внезапно граф показался ей очень маленьким и незначительным, просто изломанным, искалеченным существом — все равно что плащ, наброшенный на спинку стула, которого она так боялась по ночам в детстве. Вспыхивал утренний свет, и демон снова превращался в смятый плащ.
Мириамель едва не улыбнулась. Она прижала лезвие меча к горлу графа и закричала:
— Эй, вы, люди! Хотите объяснять Бенигарису, как был убит его лучший друг?
Изгримнур поднялся на ноги, отпихнув кончик пики державшего его солдата.
— Хотите? — требовательно спросила принцесса.
Никто из людей графа не отвечал.
— Тогда отдайте нам луки — все до единого — и четырех лошадей.
— Не видать тебе никаких лошадей, ведьма! — закричал один из солдат.
— Прекрасно. Тогда можете забирать Аспитиса с перерезанным горлом и рассказать потом Бенигарису, что это сделали старик и девушка, пока вы стояли вокруг и глазели, — это в том случае, если вы уйдете отсюда живыми, а для этого вам придется перебить нас всех.
— Не торгуйтесь с ними! — внезапно выкрикнул Кадрах, отчаянное безрассудство было в его голосе. — Убейте чудовище! Убейте его!
— Тихо. — Мириамель подумала, не пытается ли монах убедить солдат, что их хозяину грозит настоящая опасность. Если так, он хороший актер, потому что его слова звучали удивительно искренне.
Солдаты озабоченно переглядывались. Изгримнур воспользовался моментом замешательства и принялся отбирать у них луки и стрелы. Он сурово рыкнул на Кадраха, и тот бросился на помощь риммеру. Некоторые солдаты злобно ругались; казалось, они были готовы к сопротивлению, но ни один не сделал движения, способного вызвать открытый конфликт. Когда Изгримнур и Кадрах выставили вперед луки с наставленными стрелами, солдаты стали сердито переговариваться, но Мириамель понимала, что боевой дух уже потерян.
— Четыре лошади, — спокойно сказала она. — Я делаю вам одолжение и поеду в одном седле с человеком, которого этот мерзавец, — она подтолкнула неподвижное тело Аспитиса, — назвал «маленьким болотным мальчиком». Иначе вам пришлось бы оставить пять.
После недолгих препирательств отряд Аспитиса выдал им четырех лошадей, предварительно сняв с них седельные сумки. Когда всадники и их багаж были перераспределены по оставшимся лошадям, двое солдат подняли тело своего сеньора и бесцеремонно перекинули его через седло одной из лошадей. Несчастным наббанайцам теперь приходилось сидеть по двое на одной лошади, и они выглядели до смешного растерянными, когда маленький караван тронулся в путь.
— Если он останется в живых, — крикнула Мириамель им вслед, — напомните ему, что здесь произошло.
Отряд всадников быстро скрылся из глаз, направляясь на восток.
Раны были обработаны, а вновь приобретенные лошади нагружены скудными пожитками, и к середине дня путники могли продолжить движение. Мириамель чувствовала странную легкость, словно она только что пробудилась от страшного сна и обнаружила за окном ясное весеннее утро. Камарис вернулся к своей обычной безмятежности; казалось, страшное переживание ничуть не повредило старику. Кадрах говорил мало, но так оно и было на протяжении последних нескольких дней.
Аспитис тенью стоял на задворках памяти принцессы с той самой ночи, когда буря позволила ей сбежать с его корабля. Теперь эта тень исчезла. Мириамель ехала по холмистой стране тритингов, перед ней в седле кивал головой Тиамак, и принцесса с трудом удерживалась от того, чтобы громко запеть.
 
В этот день они сделали почти две лиги. Когда пришло время остановиться на ночевку, Изгримнур тоже пребывал в превосходном настроении.
— Теперь-то у нас дело пойдет, принцесса. — Он улыбнулся себе в бороду. Если он и стал хуже думать о ней, после того как Аспитис выставил на всеобщее обозрение ее позор, то был слишком рыцарем, чтобы показать это. — Молот Дрора, но что ты скажешь о Камарисе? Ты видела? Мужчина вдвое моложе его не сделал бы ничего подобного!
— Да. — Она улыбнулась. Герцог был хорошим человеком. — Я видела его, Изгримнур. В точности то же, что поется в старых песнях. Нет, даже лучше того.
Герцог разбудил ее рано утром. По его лицу она поняла: что-то случилось.
— Тиамак? — Ей стало нехорошо. Они прошли вместе через такие испытания! Ведь ему с каждым днем становилось лучше!
Герцог покачал головой:
— Нет, леди, это монах. Он исчез.
— Кадрах? — Этого Мириамель не ожидала. Она потерла лоб, пытаясь проснуться. — Что значит «исчез»?
— Ушел. Взял лошадь. Оставил записку. — Изгримнур показал на кусок пергамента из Деревенской Рощи, лежавший на земле около того места, где она спала; сверток был придавлен камнем, чтобы пергамент не сдуло ветром, гуляющим по вершине холма.
Мириамель должна была страшно переживать бегство Кадраха, но она ничего не чувствовала. Она подняла камень и осмотрела пергамент: да, это его рука — она видела раньше почерк монаха. Похоже было, что Кадрах писал обгоревшим концом палочки.
Что же было таким важным для него, думала она, что он потратил время до отъезда, написав эту записку!
«Принцесса, — говорилось в ней. — Я не могу идти с Вами к Джошуа. Я чужой среди этих людей. Не вините себя. Никто не мог быть ко мне добрее, чем Вы, даже после того, как узнали, что я на самом деле собой представляю.
Я боюсь, что дела обстоят хуже, чем Вы думаете, гораздо хуже. Я хотел бы хоть что-то сделать для Вас, но, к несчастью, не в силах никому и ничему помочь».
Подписи не было.
— Какие «дела»? — раздраженно спросил Изгримнур. Он читал записку, заглядывая принцессе через плечо. — Что это он имеет в виду: «дела обстоят хуже, чем Вы думаете»?
Мириамель беспомощно пожала плечами:
— Кто может знать?
Снова покинута, вот все, что она смогла подумать.
— Может, я был слишком суров с ним, — сердито сказал герцог. — Но все равно, это не повод для того, чтобы украсть лошадь и удрать.
— Он все время чего-то боялся. Все время, пока я знаю его. Трудно всегда жить в страхе.
— Что ж, у нас нет времени проливать о нем слезы, — проворчал Изгримнур, — у нас полно других забот.
— Да, — сказала Мириамель, складывая записку, — мы не будем проливать слезы.
  
4
 
ПУТЕШЕСТВЕННИКИ И ПОСЛАННИКИ
 
— Я давно не бывала здесь, — сказала Адиту. — Давным-давно.
Она остановилась и подняла руки, немного округлив пальцы, словно показывая жестом весь долгий срок своего отсутствия; все ее стройное, гибкое тело вздрагивало, словно лоза ищущего воду. Саймон смотрел на нее со смесью любопытства и страха, быстро трезвея.
— Может быть, тебе лучше спуститься? — спросил он.
Адиту только взглянула на него сверху, насмешливая улыбка приподняла уголки ее губ, потом ситхи снова подняла глаза к небу и сделала еще несколько шагов по тонкому крошащемуся парапету Обсерватории.
 
— Позор Дому Танцев Года, — сказала она. — Мы должны были предпринять что-нибудь, чтобы спасти это место. Мне грустно видеть такое запустение.
Саймону показалось, что это прозвучало без особой горести.
— Джулой называет это место Обсерваторией, — сказал он. — Почему?