Память, Скорбь и Тёрн

Ночь была холодная, но ясная, и ветер, терзавший скалу во время погребальных церемоний, совершенно стих. После недолгого размышления Саймон решил, что, учитывая время года, погоду можно признать вполне сносной. Он подумал, не начинает ли каким-нибудь образом уменьшаться могущество Короля Бурь, но за этой мыслью последовал тревожный вопрос.
Что, если он просто собирается с силами? Что, если он собирается именно теперь протянуть руку и закончить то, что начал Фенгбальд?
Это было не то направление мыслей, по которому хотелось бы следовать Саймону.
Первая чаша вина, выпитая им, прошла очень неплохо, согревая желудок и расслабляя мышцы. Он был частью маленькой группы, которой было поручено погребение мертвых, — страшная работа, становившаяся еще страшнее, когда под маской инея мелькало знакомое лицо. Саймон и его товарищи работали как звери, чтобы пробить замерзшую землю, используя для этого все, что попадалось под руку, — лопаты, мечи, топоры. С другой стороны, холод немного облегчил им работу, замедлив процесс разложения. Тем не менее в последние две ночи сон Саймона был заполнен кошмарными видениями окостеневших тел, падавших в длинные траншеи, тел, застывших, словно статуи, которые мог бы изваять обезумевший скульптор, помешавшийся на боли и страданиях.
Гримасы войны, думал Саймон, проходя через шумное сборище. А если Джошуа повезет, грядущие битвы сделают прошедшую чем-то вроде танца Йирмансола. Тогда гора тел станет выше, чем Башня Зеленого ангела.
От этой мысли ему стало холодно и больно. Он пошел искать еще вина.
Саймон заметил, что у праздника был странный оттенок беспокойства. Голоса были чересчур громкими, смех чересчур резким, как будто те, кто разговаривал и веселился, делали это скорее ради других, чем ради себя. После того как было выпито достаточно вина, начались драки. Саймону казалось, что этого люди должны были бы хотеть меньше всего на свете. И тем не менее он прошел мимо нескольких групп людей, окружавших дерущихся мужчин. Зеваки выкрикивали что-то насмешливое или одобрительное, в то время как дерущиеся остервенело катались по грязи. У тех, кто не кричал и не смеялся, вид был озабоченный и несчастный.
Они знают, что мы еще не спасены, подумал Саймон, жалея, что его дурное настроение портит эту ночь, обещавшую быть прекрасной. Они счастливы, что остались в живых, но знают, что будущее может быть страшным.
Он бродил от группы к группе, выпивая, если ему предлагали. Он недолго постоял перед Домом Расставания, глядя, как борются Слудиг с Хотвигом. Обнаженные до пояса, северянин и тритинг сцепились, стараясь выбросить друг друга из огороженного веревками круга, но при этом оба смеялись. Остановившись передохнуть, они разделили мех с вином. Саймон помахал им.
Потом, чувствуя себя одинокой чайкой, кружащей над прогулочной яхтой, он пошел дальше.
Саймон точно не знал, который час: то ли после наступления темноты прошло около часа, то ли уже близилась полночь. Предметы покачивались и расплывались, как это всегда бывает после полудюжины порций вина.
Как бы то ни было, в этот момент время не имело особого значения. Что действительно было важно, так это девушка, шедшая рядом с ним. Свет затухающего костра блестел в ее темных волнистых волосах. Как он недавно узнал, ее звали вовсе не Кудрявая, а Улка. Она споткнулась, и он обнял ее, восхищаясь тем, что чувствует тепло ее тела даже сквозь плотную одежду.
— Куда мы идем? — спросила она, потом рассмеялась. Казалось, что на самом деле их маршрут ее не особенно заботит.
— Гуляем, — ответил Саймон. Немного подумав, он решил, что необходимо еще прояснить свой план: — Гуляем вокруг.
Шум торжества позади них превратился в невнятный гул, и на мгновение Саймону показалось, что он снова вернулся на поле боя, на липкое от крови замерзшее озеро…
Саймон встряхнулся. Почему даже в эту ночь он должен думать о таких вещах? Он недовольно фыркнул.
— Что? — Улка покачивалась, но глаза ее были ясными.
 
Они разделили пополам бурдюк с вином, который Саймон получил от Сангфугола. У нее, похоже, было природное умение пить и не пьянеть.
— Ничего, — отрезал он. — Я думаю. Про битву. Сражение. Бой.
— Это, наверное, было ужасно. — В ее голосе звучало изумление. — Мы смотрели на сражение, Верна и я. Мы так плакали!
— Верная ты? — Саймон сверкнул глазами. Она что, издевается над ним? Что это значит?
— Верна. Я сказала «Верна и я». Это моя подруга, Верна, вы же с ней встречались, она такая тоненькая, очень хорошая. Верна. — Улка сжала руку Саймона, восхищаясь его остроумием.
— О! — Он счел нужным вернуться к прерванному разговору. Кстати, о чем они там говорили? А, о битве. — Это было ужасно. Кровь. Людей убивали. — Он пытался подобрать слово повнушительнее, чтобы девушка поняла, какой кошмар пережил он, Саймон. — Хуже всего, — закончил он весомо.
— О сир Сеоман! — воскликнула она и внезапно чуть не упала, поскользнувшись на замерзшей лужице. — Вы, наверное, ужасно испугались, да?
— Саймон. Не Сеоман. Саймон. — Он обдумал то, что она сказала. — Немного. Очень мало.
Трудно было не обращать внимания на ее близость. У нее действительно было миленькое личико, круглощекое, темные глаза, длинные ресницы. И губы. Но, однако, почему это она так близко?
Он сосредоточился и обнаружил, что медленно, но верно наклоняется вперед, валится прямо на Улку, как срубленное дерево. Тогда Саймон положил руки ей на плечи, чтобы удержаться от неминуемого падения, и удивился тому, какой маленькой она стала под его прикосновением.
— Сейчас поцелую, — внезапно изрек он.
— Вы не должны, — прошептала Улка, но все-таки закрыла глаза и не стала отодвигаться.
Он глаза закрывать не стал из страха промахнуться и шлепнуться на замерзшую землю. Ее губы оказались одновременно упругими, теплыми и податливыми, как хорошо нагретая постель в холодную зимнюю ночь. Он позволил себе несколько мгновений передохнуть, прижавшись губами к ее губам, в то же время пытаясь вспомнить, делал ли он так когда-либо прежде, и если да, то что ему делать дальше. Улка не двигалась, и они простояли неподвижно некоторое время, дыша друг на друга легким запахом вина.
Довольно быстро Саймон обнаружил, что целоваться — это нечто большее, чем просто стоять, прижав губы к губам, и вскоре ужасы сражения, холод и даже разочарования последней ночи совершенно изгладились из его памяти. Он крепко обнял самое прекрасное на свете существо и притянул девушку поближе, наслаждаясь тем, как быстро она уступает ему, и не испытывая ни малейшего желания прекращать это занятие всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продолжалась.
— О-о Сеоман, — сказала наконец Улка, отрываясь от него, чтобы отдышаться. — Вы можете заставить девушку вконец сомлеть.
— М-м-м-м-м. — Саймон снова притянул ее к себе и нагнулся, чтобы ущипнуть губами розовое ушко. Если бы только оно было хоть чуточку повыше! — Сядь! — приказал он. — Я хочу сидеть.
Они прошли немного, не разжимая объятий и потому двигаясь неуклюже, словно огромный краб, пока Саймон не заметил упавший кусок каменной кладки подходящего размера. Они сели, и он закутал плащом себя и девушку, а потом снова прижал ее к себе. Саймон не переставал целовать ее, одновременно поглаживая. Как прекрасен был этот мир!
— О-о-о Сеоман. — Голос ее звучал глухо, потому что она говорила, уткнувшись носом ему в щеку. — Ваша борода, она так щекочется!
— Да, щекочется, а как же?
Саймон не сразу понял, что Улке ответил кто-то другой, а вовсе не он. Юноша в удивлении поднял глаза.
 
Перед ними стояла фигура, одетая во все белое — куртку, сапоги и штаны. Ночной ветер развевал ее длинные волосы, она насмешливо улыбалась. В ее глазах было не больше человеческого, чем у кошки или лисы.
Мгновение Улка смотрела на нее, открыв рот, потом издала тихий писк страха и удивления.
— Кто?.. — Дрожа, она встала с камня. — Сеоман, кто?..