Память, Скорбь и Тёрн

Джошуа положил руку Саймону на плечо.
— Полагаю, мне придется пойти и исполнить мой долг, — сказал он. — Ты составишь мне компанию?
— Конечно, принц Джошуа.
— Хорошо. — Джошуа обвел взглядом остальных. — Будьте так добры, зайдите ко мне после ужина. Нам многое надо обсудить.
Когда они подошли к двери, Джошуа обнял Саймона искалеченной правой рукой и повел его к носилкам, на которых лежал Деорнот. Саймон не мог не заметить, что он гораздо выше принца. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз стоял так близко к Джошуа, но это все равно удивило его. Он, Саймон, был очень высоким — и не только для юноши, но и для мужчины. Это была странная мысль.
Они остановились перед погребальными носилками. Саймон застыл в почтительном молчании, но чувствовал себя немного не в своей тарелке, стоя так близко к телу погибшего. Бледное застывшее лицо рыцаря, лежавшего на каменной плите, было похоже не столько на Деорнота, каким Саймон помнил его, сколько на гипсовую маску. Веки и ноздри умершего были обескровлены до полупрозрачности.
— Ты не знал его близко, Саймон, но он был лучшим из людей.
Саймон сглотнул. Во рту у него пересохло. Мертвые были… такими мертвыми. И когда-нибудь такими станут Джошуа, Бинабик, Слудиг — все в Новом Гадринсетте. Даже сам он, с отвращением понял Саймон. Что же это такое?
— Он всегда был очень добр ко мне, ваше высочество.
— Он не умел иначе. Он был самым истинным рыцарем из всех, кого я когда-либо видел.
Чем больше Джошуа говорил о Деорноте в последние несколько дней, тем яснее Саймон понимал, что, в сущности, никогда не знал этого человека. Он казался Саймону хорошим человеком, добрым и тихим, но уж никак не образцом рыцарства, современным Камарисом, каким, видимо, считал его Джошуа.
— Он храбро умер. — Это было довольно неудачное выражение соболезнования, но принц улыбнулся.
— Это так. Я хотел бы, чтобы вы со Слудигом раньше добрались до него, но вы и так сделали все, что могли. — Лицо принца менялось быстро, как облака, бегущие по весеннему небу. — Я ни в чем не хочу винить вас, Саймон. Пожалуйста, прости меня — я стал невнимателен к словам в своем горе. Деорнот всегда умел прервать мое самокопание. О Боже, как мне будет не хватать его! Теперь я думаю, что он был моим лучшим другом, хотя я и не знал этого, пока он не умер.
Саймону стало еще больше не по себе, когда он увидел, как заблестели глаза Джошуа. Он хотел было отвернуться, но внезапно вспомнил о ситхи и о том, что сказал Стренгьярд. Может быть, действительно самые великие люди несут груз самых тяжелых горестей? И в таком горе нет ничего постыдного!
Саймон протянул руку и взял принца за локоть.
— Пойдемте, ваше высочество. Давайте прогуляемся. Расскажите мне о Деорноте, раз у меня никогда не было случая получше узнать его.
Принц наконец оторвал взгляд от алебастрового лица рыцаря.
— Да, конечно. Мы погуляем.
Он позволил Саймону увести себя за дверь, где буйный зимний ветер хлестал вершину Сесуадры.
— …И он в самом деле подошел ко мне и извинился! — Теперь Джошуа смеялся, хотя смех его был горьким. — Как будто это он совершил проступок. Бедный, верный Деорнот! — Он покачал головой и вытер глаза. — Эйдон! Почему эта туча сожалений окружает меня, Саймон? То сам я умоляю о прощении, то те, кто вокруг меня, — неудивительно, что Элиас считал меня немного придурковатым. Иногда я думаю, что он не так уж сильно ошибался.
Саймон подавил улыбку.
— Может быть, дело просто в том, что вы слишком легко готовы делиться вашими мыслями с людьми, которых как следует не знаете — вроде сбежавших поварят?
Джошуа, прищурившись, посмотрел на него, потом рассмеялся — и на этот раз куда веселее.
— Может быть, ты прав, Саймон. Люди любят своих принцев сильными и непреклонными, верно? — Он грустно усмехнулся. — Ах, милостивый Узирис, был ли когда-нибудь рожден человек, менее подходящий на роль принца, чем я? — Он поднял голову, вглядываясь в ряды палаток. — Спаси меня Бог, я заблудился. Где эта пещера с пленниками?
 
— Там. — Саймон показал на серые валуны, торчащие перед самым внешним барьером ровной площадки на вершине Сесуадры. Они были едва различимы в темноте на фоне продуваемых ветром стен палаточного города. Джошуа изменил курс, и Саймон последовал за ним, двигаясь медленно, чтобы не слишком бередить не зажившие еще раны.
— Я зашел чересчур далеко в поле, — сказал Джошуа, — и не только в поисках пленников. Я просил тебя прийти, потому что у меня есть к тебе несколько вопросов.
— Да? — Саймон не мог не заинтересоваться. Что принц мог хотеть узнать у него?
— Я хотел бы похоронить наших мертвых на этой горе. — Джошуа махнул рукой, обведя ею травянистую вершину Сесуадры. — Ты знаешь ситхи лучше всех или, по крайней мере, ближе всех, потому что Бинабик и Джулой главным образом читали о них. Как ты думаешь, это будет позволено? Ведь это место ситхи.
Саймон немного подумал.
— Позволено? Я не могу себе представить, что ситхи станут протестовать, если вы это имеете в виду. — Он кисло улыбнулся. — Они пальцем не шевельнули, чтобы защитить Сесуадру, так что я не думаю, что они пришлют сюда огромную армию, чтобы помешать нам похоронить погибших.
Некоторое время они шли молча. Саймон обдумывал свою мысль, прежде чем заговорить.
— Нет, я не думаю, что они будут возражать, хотя я никогда не посмел бы говорить от их имени, — добавил он поспешно. — В конце концов Джирики похоронил своего родственника Аннаи вместе с Гримриком там, на Урмсхейме. — Дни, проведенные на Драконьей горе, казались сейчас такими далекими, как будто там был вовсе не он, а какой-то другой Саймон, его дальний родственник. Он напряг мускулы на болезненно не гнущейся руке и вздохнул. — Но, как я уже сказал, я не могу говорить за ситхи. Сколько времени я был с ними — месяцы? Но я никогда даже не надеялся понять их.
Джошуа с интересом посмотрел на него:
— Каково это было, жить с ними, Саймон? И что это за город — Джао… Джао…
— Джао э-Тинукай. — Саймон немного гордился легкостью, с которой эти необычные звуки слетали с его языка. — Я бы хотел уметь объяснить это. Это все равно что попробовать объяснить сон — вы можете рассказать, что происходило, но вам не удастся передать свои ощущения. Ситхи древний народ, ваше высочество, очень, очень древний, но если посмотреть на них, то они молодые, здоровые и… красивые. — Он вспомнил сестру Джирики Адиту, ее прекрасные, яркие, хищные глаза, ее улыбку, полную тайного веселья. — Они имеют полное право ненавидеть людей — по крайней мере, я так думаю, — но вместо этого они, кажется, озадачены. Как мы чувствовали бы себя, если бы овцы вдруг обрели могущество и выгнали нас из наших городов?
Джошуа засмеялся:
— Овцы, Саймон? Ты хочешь сказать, что императоры Наббана и Фингил из Риммергарда… и мой отец, если уж на то пошло, были безобидными лохматыми созданиями?
Саймон покачал головой:
— Нет, я просто хочу сказать, что мы не такие, как ситхи. Они понимают нас не больше, чем мы их. Джирики и его бабушка Амерасу, может быть, не такие чужие нам, как некоторые другие, — они действительно обращались со мной с большой добротой и пониманием, — но остальные ситхи… — Он остановился в затруднении. — Я не знаю, как это можно объяснить.
Джошуа добродушно посмотрел на него:
— На что был похож город?
— Я уже пробовал описать его, когда вернулся. Я говорил тогда, что он похож на огромный корабль и на радугу перед водопадом. Как это ни грустно, я и сейчас не могу сказать ничего более умного. Он весь сделан из ткани, натянутой между деревьями, но при этом выглядит прочнее всех городов, которые я когда-либо видел. И похоже, что его в любой момент можно сложить и увезти в какое-нибудь другое место. — Он безнадежно рассмеялся. — Видите, мне все еще не хватает слов.
 
— Я думаю, ты очень хорошо объяснил, Саймон. — Тонкое лицо принца было задумчивым. — Ах, как бы я хотел когда-нибудь действительно узнать ситхи! Я не могу понять, что заставляло моего отца так сильно бояться и ненавидеть их. Какими бесценными знаниями они, наверное, обладают!