Память, Скорбь и Тёрн

— Вот и они, — прошипел Изгримнур. — Прыгайте!
Прежде чем Мириамель успела выполнить этот приказ, еще большая толпа многоногих тварей высыпала из широкого переднего отверстия прямо под ними, быстро собираясь в возбужденную щелкающую массу.
— Святой Эйдон, спаси нас. — В голосе герцога уже не было прежней силы. — Отойди, Мириамель, я прыгну первым.
— Это невозможно! — крикнула она. — Их слишком много!
— Нам нельзя оставаться здесь! — Действительно, сверху уже надвигались другие ганты, легко перепрыгивающие с одного уровня на другой, быстрые, как пауки, ловкие, как обезьяны. В предвкушении победы они громко щелкали, их черные глаза блестели.
Яркая вспышка неожиданно пролетела над ними. Изумленная Мириамель посмотрела на суетящихся внизу гантов. Их вопли были теперь еще более дикими и пронзительными, чем раньше, а у некоторых, казалось, загорелись панцири. Мириамель поглядела на протоку, пытаясь понять, что же произошло. Мимо гнезда медленно плыла плоскодонка. На квадратном носу лодки, широко расставив ноги, стоял Кадрах. В руке у монаха был какой-то предмет, похожий на большой факел, его верхний конец ярко горел.
Пока Мириамель в немом изумлении смотрела на эту картину, монах взмахнул странным предметом, и с его конца, казалось, спрыгнул огненный шар. Он описал над водой полукруг и приземлился среди собравшихся на песке гантов, после чего лопнул, разбрызгивая страшные языки пламени, которые прилипали к панцирям гантов, словно горящий клей. Некоторые из тех, в кого они попали, падали на землю, их панцири пузырились от жара, твари свистели и пищали, как брошенные в огонь крабы. Другие бестолково сновали по берегу, безуспешно пытаясь сбить огонь со спин, щелкая и треща, как сломанные тележные колеса. Там, на лодке, Кадрах нагнулся; когда он выпрямился, пламя снова цвело на конце его странного факела. Еще один бросок, и еще один сгусток жидкого огня обрушился на визжащих тварей.
Монах поднес руки ко рту.
— Теперь прыгайте! — закричал он. — Скорее!
Мириамель повернулась и бросила быстрый взгляд на герцога. Его лицо было расслабленным от удивления, но риммер достаточно быстро пришел в себя и дал Мириамели легкий, но довольно чувствительный шлепок.
— Ты слышала, что он сказал? — зарычал он. — Прыгай!
Она прыгнула, тяжело упала на песок и прокатилась несколько метров. Сгусток пламени попал на ее плащ, но она руками прибила огонь. Через мгновение рядом рухнул Изгримнур. Ганты, в панике метавшиеся взад и вперед по заросшему травой берегу, теперь мало внимания обращали на свою прежнюю дичь. Герцог перевернулся, с трудом поднялся на ноги и протянул руки к гнезду. Камарис, низко наклонившись над неровным краем постройки, бросил ему Тиамака. Герцог снова упал, но теперь у него на руках был бесчувственный вранн; мгновением позже спрыгнул и сам Камарис. Все вместе они побежали через отмель. Несколько гантов, не затронутых огненной атакой, попытались преследовать их, но Мириамель и Камарис ногами отшвырнули их с дороги. Скатившись с берега, беглецы легко преодолели несколько футов медленной зеленоватой воды.
Мириамель растянулась на дне лодки, хватая ртом воздух. Несколькими движениями шеста монах отогнал лодку к середине протоки, где их уже не могли достать отчаянно щелкающие ганты.
— Вы не ранены? — Лицо Кадраха было чудовищно бледным, но глаза блестели почти лихорадочно.
— Что… что ты… — Ей не хватило воздуха, чтобы закончить фразу.
Кадрах опустил голову и пожал плечами:
— Листья масляной пальмы. Мне пришла в голову мысль, после того как вы ушли… в это место. Я приготовил их. Есть вещи, которые я неплохо умею делать. — Он поднял трубку, сделанную из толстого стебля тростника. — Я пользовался этим, чтобы бросать огонь. — Рука, сжимавшая трубку, была сильно обожжена.
— О Кадрах, посмотри, что ты сделал!
Кадрах повернулся и посмотрел на Изгримнура и Камариса, склонившихся над Тиамаком. На берегу за их спинами прыгали и шипели ганты, точно проклятые души, которых дьявол заставляет танцевать. Вдоль передней стенки гнезда кое-где все еще пылал огонь, клубы чернильного дыма поднимались к вечернему небу.
 
— Нет, лучше посмотрите, что вы сделали, — сказал монах и улыбнулся мрачной, но все-таки не совсем несчастной улыбкой.
  
Часть третья
 
КОГТИ УТУК’КУ
   
1
 
НОЧЬ КОСТРА
 
— Я не уверен, что хочу идти туда, Саймон. — Джеремия выбивался из сил, пытаясь очистить меч Саймона при помощи тряпки и полировочного камня.
— А ты и не должен. — Саймон заворчал от боли, натягивая сапог. Хотя со времени битвы на замерзшем озере прошло уже три дня, все его мускулы до сих пор ныли так, словно их долго колотили кузнечным молотом. — Просто он хочет, чтобы я это сделал.
Джеремия, казалось, почувствовал некоторое облегчение, но не захотел так легко принять неожиданную свободу.
— А разве оруженосец не должен сопровождать рыцаря, когда принц призывает его? А если ты забудешь что-нибудь — кто за этим сбегает?
Саймон засмеялся было, но сразу перестал, почувствовав, как боль обручем стягивает его ребра. На следующий день после битвы он и встать-то не мог. Его тело казалось ему мешком, полным глиняных черепков. Теперь он чувствовал себя намного лучше, хотя все еще двигался медленно, как старый-старый человек.
— Тогда мне придется самому пойти и забрать это — или позвать тебя. Не беспокойся понапрасну. Здесь все не так, и ты отлично знаешь это, как и любой другой. Это тебе не королевский двор в Хейхолте.
Джеремия пристально посмотрел на лезвие меча и покачал головой:
— У тебя все так просто, Саймон, а ведь на самом деле никогда не знаешь, почему вдруг принцы начинают косо смотреть на тебя. Кровь может ударить им в голову, и тогда они становятся насквозь царственными.
— Придется мне пойти на риск. Теперь дай сюда этот проклятый меч, пока ты не сполировал его до дыр!
Джеремия озабоченно поднял глаза. Он набрал немного веса с тех пор, как пришел в Новый Гадринсетт, но продовольствия было мало, и ему все еще было далеко до того круглощекого мальчика, с которым рос Саймон. Саймон уже начинал сомневаться, что когда-нибудь изменится затравленное выражение его лица.
— Я никогда не повредил бы твоего меча, — серьезно сказал он.
— О божьи зубы! — прорычал Саймон с хорошо отработанным равнодушием бывалого солдата. — Я шутил. Теперь живо давай его сюда. Мне пора идти.
Джеремия бросил на него надменный взгляд:
— Кое-что по поводу шуток, Саймон. Кто-то говорил мне, что они должны быть смешными. — Улыбка уже начала кривить его губы, когда он бережно вручил меч юноше. — И я сообщу тебе, как только у тебя получится что-нибудь в этом роде, обещаю!
Умный ответ Саймона — который, по правде говоря, еще не сформулировался — был прерван движением клапана палатки. В дверях появилась маленькая фигурка, молчаливая и торжественная.
— Лилит! — сказал Джеремия. — Входи. Мы можем пойти погулять, или, если хочешь, я закончу ту историю про Джека Мундвуда и медведя.
Девочка сделала несколько шагов в палатку. Таким способом она выразила свое согласие. Ее глаза, когда Саймон поймал их взгляд, казались беспокояще взрослыми. Он вспомнил, какой была она на Дороге снов — свободное существо в свободной стихии, летающее, ликующее, — и ощутил приступ стыда, как будто он помогал кому-то держать в плену прекрасное создание.
— Я пошел, — сказал он. — Заботься о Джеремии, Лилит. Смотри, чтобы ему в руки не попало ничего острого.
 
Джеремия швырнул в него полировочной тряпкой, но Саймон уже закрыл за собой входной клапан.
Выйдя из палатки, Саймон глубоко вздохнул. Воздух был холодным, но он, казалось, немного потеплел за последние дни, словно где-то поблизости весна искала дорогу домой.
Мы разбили Фенгбальда, предостерег он себя. Но мы вовсе не тронули Короля Бурь. Так что у нас мало шансов, что зима когда-нибудь уйдет.