Память, Скорбь и Тёрн

Он ничего не сказал о стреле, когда нагнал своих товарищей. Даже Слудиг не стал ни о чем расспрашивать. Маленький отряд окружил Саймона, и они вместе поскакали через темные холмы, навстречу холодному ветру.
— Я хотел бы, чтобы ты пошла и легла, — сказал Джошуа.
Воршева подняла глаза. Она сидела на матрасике около жаровни. На коленях у нее лежал плащ, который она чинила. Молодая девушка из Нового Гадринсетта, которая помогала ей, тоже подняла глаза, потом быстро опустила взгляд к работе.
— Легла? — сказала Воршева, насмешливо наклоняя голову. — Почему?
Джошуа снова начал расхаживать взад-вперед.
— Так было бы лучше.
Воршева провела рукой по волосам, наблюдая, как он бредет от одной стенки шатра к другой — путешествие не многим более десяти локтей. Принц мог выпрямиться только в самом центре шатра и потому ходил сгорбившись, как аист.
— Я не хочу ложиться, Джошуа, — сказала она наконец, продолжая наблюдать за ним. — Что с тобой?
Он остановился.
— Это было бы лучше для ребенка… и для тебя… если бы ты легла.
Воршева смотрела на него некоторое время, потом рассмеялась:
— Джошуа, ты ведешь себя глупо. Ребенок появится не раньше конца зимы.
— Я беспокоюсь за тебя, леди, — сказал он жалобно. — Суровая погода, тяжелая жизнь.
Его жена снова засмеялась, но на этот раз в ее голосе было легкое раздражение.
— Мы, женщины Клана Жеребца, даем жизнь в открытой степи и сразу возвращаемся к работе. Мы не похожи на городских женщин. Что с тобой, Джошуа?
Тонкое лицо принца ужасно покраснело.
— Почему ты никогда не можешь согласиться со мной? — требовательно спросил он. — Разве я не твой муж? Мне не нравится, что ты так напряженно работаешь в такой час.
— Я не ребенок, — отрезала Воршева. — Только я и забочусь обо всем. Почему ты все время ходишь взад-вперед, взад-вперед? Встань и поговори со мной нормально!
— Я пытаюсь говорить с тобой, но ты хочешь только ссориться.
— Потому что ты указываешь мне, что делать, как будто я ребенок. Я не дурочка, хоть и не умею разговаривать, как ваши придворные леди.
— Проклятие Эйдона, я никогда не говорил, что ты дурочка! — закричал он, прекращая свое расхаживание. Посмотрев некоторое время в пол, он поднял глаза на юную помощницу Воршевы. Девушка замерла, сжавшись, стараясь казаться как можно меньше и незаметней. — Ты, — сказал он, — не оставишь ли ты нас на некоторое время? Мы с женой хотим остаться одни.
— Она помогает мне, — сердито сказала Воршева.
Джошуа сверкнул на девушку стальными глазами:
— Ступай!
Та вскочила и вылетела из шатра, оставив свою работу бесформенной грудой. Мгновение принц смотрел ей вслед, потом перевел глаза на Воршеву. Казалось, он хотел что-то сказать, потом остановился и повернулся к входному клапану шатра.
— Святая Элисия! — пробормотал он и вышел.
— Куда ты идешь?! — крикнула ему вслед Воршева.
Джошуа, прищурившись, всматривался в темноту. Наконец он заметил светлую фигуру на фоне одного из расположенных неподалеку шатров. Он пошел к ней, сжимая и разжимая кулак.
— Подожди! — Он потянулся, чтобы коснуться лица молодой женщины. Ее глаза расширились. Она стояла, прижавшись спиной к шатру; теперь она подняла перед собой руки, как бы защищаясь. — Прости меня, — сказал он. — Это было нехорошо с моей стороны. Ты была добра к моей леди, и ты ей нравишься. Пожалуйста, прости меня.
— Про… простить вас, лорд? — Она фыркнула. — Мне? Я же никто!
Джошуа поморщился:
— Для Бога все души равны. Теперь, пожалуйста, иди в шатер отца Стренгьярда, вон там. Вон, видишь тот огонек? Там будет тепло, и я уверен, он даст тебе что-нибудь поесть и попить. Я приду за тобой, когда поговорю с женой. — Грустная, усталая улыбка озарила его худое лицо. — Иногда мужчина и женщина должны побыть вдвоем, даже если это принц и его леди.
Она снова фыркнула, потом попыталась сделать реверанс, но была так плотно прижата к ткани шатра, что это ей не вполне удалось.
— Да, принц Джошуа.
 
— Тогда ступай. — Джошуа проследил, как она спешит по заснеженной земле к палатке Стренгьярда. Он посмотрел, как архивариус и кто-то еще встали, приветствуя ее, потом повернулся и пошел назад к своему шатру.
Когда он входил, Воршева смотрела на него. Любопытство на ее лице явственно смешивалось с раздражением. Он рассказал ей, зачем выходил.
— Ты самый странный человек из всех, каких я когда-либо знала. — Она глубоко, прерывисто вздохнула и опустила глаза, прищурившись на свое рукоделие.
— Если сильный может без всякого стыда запугивать слабого, то в чем же наше отличие от лесных и полевых зверей?
— Отличие? — Она все еще избегала его взгляда. — Отличие? В чем отличие? Твой брат преследует нас со своими солдатами, люди умирают — женщины умирают, дети умирают — и все это ради пастбищ, званий и знамен. Мы действительно только животные, Джошуа, разве ты не видишь этого? — Она снова взглянула на него, на этот раз более снисходительно, как мать смотрит на ребенка, который еще не усвоил суровых уроков жизни. Она покачала головой и вернулась к своей работе.
Принц подошел к матрасу и сел среди груды подушек и одеял.
— Иди сюда. — Он похлопал по постели рядом с собой.
— Здесь теплее, ближе к огню. — Воршева казалась погруженной в свое шитье.
— Будет так же тепло, если мы немного посидим рядом.
Воршева вздохнула, отложила свое рукоделие, встала и подошла к постели. Она села подле него и прислонилась к подушкам. Вместе они глядели в потолок, на провисшую под грузом снега крышу шатра.
— Прости меня, — сказал Джошуа. — Я не хотел быть грубым, но я беспокоюсь. Я боюсь за твое здоровье и за здоровье ребенка.
— С чего это мужчины взяли, что они храбрые, а женщины слабые? Мужчинам, конечно, если только они не сражаются, никогда и не снилось столько крови и боли, сколько переносят женщины. — Воршева поморщилась. — Женщины ухаживают за ранеными.
Джошуа не ответил. Он обнял ее за плечи и рассеянно перебирал пальцами темные завитки ее волос.
— Ты не должен бояться за меня, — сказала она. — Женщины клана сильные. Я выношу нашего ребенка, и он будет здоровым и крепким.
Джошуа некоторое время молчал, потом глубоко вздохнул.
— Я виню во всем себя, — сказал он. — Я не дал тебе возможности понять, что ты делаешь.
Она внезапно повернулась, чтобы посмотреть на него. Лицо ее перекосилось от страха. Она потянулась и схватила его руку, крепко сжав ее.
— О чем ты говоришь? — спросила она. — Скажи мне!
Он медлил, подыскивая слова:
— Разные вещи — быть женой принца или женщиной принца.
Она подвинулась и посмотрела ему в лицо:
— Что ты говоришь? Ты что, хочешь привести какую-нибудь другую женщину на мое место? Я убью тебя и ее, Джошуа, клянусь моим кланом.
Он мягко засмеялся, хотя в это мгновение она выглядела вполне способной осуществить свою угрозу.
— Нет, я не это имел в виду, вовсе нет. — Он посмотрел на нее, и улыбка его погасла. — Пожалуйста, никогда не думай ни о чем таком, моя леди. — Он снова взял ее за руку. — Я хотел только сказать, что, став женой принца, ты стала не такой, как другие женщины, и наш ребенок будет не таким, как другие дети.
— И что? — Она еще не успокоилась, страх еще не ушел.
— Я не могу допустить, чтобы что-нибудь случилось с тобой или с ребенком. Если я погибну, жизнь, которую ты носишь в себе, может стать единственным связующим звеном с прежним миром.
— Что это значит?
— Это значит, что наш ребенок должен жить. Если мы проиграем, если Фенгбальд победит нас или если даже мы выиграем эту битву, но я умру, в один прекрасный день наш ребенок должен будет отомстить за нас. — Он потер подбородок. — Нет, я не это хотел сказать. Это гораздо важнее, чем отмщение. Наш ребенок может быть последним лучом света, противостоящим вековой тьме. Мы не знаем, вернется ли к нам Мириамель и даже жива ли она. Если она погибла, сын или дочь принца, внук Престера Джона, поднимет единственное знамя, которое может повести за собой сопротивляющихся Элиасу и его дьявольскому союзнику.