Память, Скорбь и Тёрн

Путники сошли с каменной тропы и оказались в более глубокой тени, в гуще темно-зеленой живой изгороди, усыпанной, как жемчужинами, крошечными белыми цветками. Листва была сырой, снег под ногами намокшим и неустойчивым. Саймон крепче ухватился за руку Адиту. Он попытался вытереть глаза, которые снова затуманились. Маленькие цветочки пахли воском и корицей.
 
 
Глаз выдры коричнев, как речная галька,
 
Она скользит под десятью мокрыми листьями,
 
И когда она танцует в алмазной струе,
 
Весело смеется Несущий Светильник.
 
 
Теперь, к парящей мелодии Адиту и нежным трелям птиц присоединился звук воды, плещущейся в мелких заводях, мелодичный, как музыкальный инструмент, сделанный из хрупких травинок. Тающие снежинки мерцали в неровном свете. Поражаясь этим прекрасным звукам, Саймон оглядывался вокруг на звездное сияние солнца, проходящего через толщу воды. Казалось, с ветвей деревьев падают капли света.
Они прошли мимо маленького бойкого ручейка, чей веселый голосок отдавался в залах леса с колоннадой деревьев. Тающий снег лежал на камнях, а под мокрыми листьями была видна жирная черная земля. У Саймона кружилась голова. Песня Адиту струилась через все его мысли, как ручей скользил по отшлифованным камням и обегал их. Сколько времени они уже идут? Сначала казалось, что они прошли лишь несколько шагов, и вдруг такое ощущение, что они идут несколько часов — даже дней! И вообще — почему тает снег? Еще несколько мгновений назад он устилал все!
Весна! — подумал он, и почувствовал, как нервный возбужденный смех вскипает в нем. Думаю, мы входим в весну!
Они шагали вдоль ручья. Мелодия Адиту звучала в такт бегущей воде. Солнце скрылось. Закат расцветил небо, как розу, обагрив все листья и ветви Альдхорта, опалив стволы огненным светом, раскалив докрасна камни. Саймон следил и наблюдал, как пламя в небе полыхнуло и угасло, на смену ему пришла лиловизна, которую, в свою очередь, поглотила бархатная чернота. Возникло ощущение, что мир под ногами вращается быстрее, но он все еще твердо ступает по земле, крепко сжимая руку Адиту.
 
 
Плащ Слушающего Камень черен, как смоль,
 
Словно звезды, кольца его сияют.
 
 
Она пела эти слова, и россыпь белых звезд действительно появилась на небосводе. Они расцветали и угасали, образуя постоянно меняющиеся узоры. Полуочерченные лица и фигуры возникали, высвеченные звездным светом на черном фоне, затем так же быстро растворялись.
 
 
Он носит девять, а десятый палец
 
Он поднял, пробуя им ночной ветер…
 
 
Шагая под бархатно-черным небом и вращающимися звездами, Саймон чувствовал, что так может пройти с необычайной скоростью; и в то же время это ночное путешествие казалось лишь мигом, почти бесконечно долгим. Само время, казалось, проносится сквозь него, оставляя за собой странную смесь запахов и звуков. Альдхорт стал единым живым организмом, который меняет все вокруг него, а смертный холод тает, и сквозь него пробивается тепло. Даже в этой тьме он смог ощутить эти невероятные, почти судорожные изменения.
Так шли они в ярком звездном сиянии вдоль говорливого смешливого потока, и Саймону чудилось, что он способен почувствовать, как на голых ветках пробуждаются зеленые листочки, как исполненные жажды жизни цветы пробиваются сквозь замерзшую землю, раскрывая свои хрупкие лепестки, нежные, подобные крыльям бабочек. Лес, казалось, стряхивает с себя зиму, как змея старую, ненужную кожу.
Песнь Адиту вилась через все это подобно непрерывной золотой канители на гобелене, сотканном из нитей нежных, приглушенных тонов.
 
 
В ушах у Рыси фиолетовые тени,
 
Она слышит, как восходит солнце.
 
Кузнечик спать идет, ее шаги услышав,
 
А Роза просыпается…
 
 
Утренний свет пронизал Альдхорт, растекаясь так ровно, как будто лился отовсюду. Лес казался ожившим, каждый листок, каждая ветка — исполненными ожидания. Воздух наполнился тысячей звуков и бесконечным разнообразием запахов: там было и пение птиц, и гудение пчел, пряный запах пробуждающейся земли, сладковатой грибной прели и суховатый аромат пыльцы. Солнце, свободное от облачной пелены, взошло на небо, сиявшее яснейшей первозданной голубизной над верхушками деревьев.
 
 
 
…На капюшоне Небесного Певца золотая пряжка, —
 
 
торжественно возгласила Адиту. Биение жизни в лесу вокруг них было единым — оно казалось ударами одного пульса.
 
 
В волосах его — соловьиные перья,
 
Он делает три шага, и за собой рассыпает жемчуг,
 
А перед ним шафранные цветы…
 
 
Она остановилась и отпустила руку Саймона; которая безвольно упала, подобно рыбе без костей. Адиту встала на цыпочки и потянулась, подняв ладони к солнцу. Талия ее была необычайно тонка.
Саймон долго не мог вымолвить ни слова.
— Мы… — попытался он наконец, — мы?..
— Нет, но мы преодолели самую трудную часть пути, — сказала она, потом обернулась к нему, улыбаясь. — Я думала, ты оторвешь мне руку, так крепко ты цеплялся.
Саймон вспомнил ее спокойную сильную хватку и подумал, что такого не могло бы случиться. Он улыбнулся, все еще не в силах прийти в себя и покачал годовой.
— Я никогда еще… — он не мог подобрать слова. — Сколько мы прошли?
Ей этот вопрос явно показался странным, и она на мгновение задумалась.
— Довольно глубоко в лес, — ответила она, наконец. — Довольно глубоко внутрь.
— Ты с помощью магии прогнала зиму? — спросил он, повернувшись вокруг своей оси. Снега не было. Утренний свет прорезался сквозь деревья и разливался по мокрым листьям под ногами. Паутина полыхнула огнем в столбе солнечного света.
— Зима никуда не ушла, это мы ушли от зимы, — сказала она.
— Как это?
— Зима, о которой ты говоришь — не настоящая, как тебе известно. Сюда, в истинное сердце леса, буря и холод не проникли.
Саймону показалось, что он понимает сказанное ею.
— Значит, ты не пускаешь сюда зиму с помощью волшебства?
Адиту нахмурилась.
— Опять это слово. Здесь мир исполняет свой подлинный танец. То, что способно изменить эту истину, действительно является магией — опасной магией — по крайней мере, так кажется мне. — Она отвернулась, очевидно устав от этого разговора. В характере Адиту было мало притворства, по крайней мере, в подобном случае, когда речь могла идти о пустой трате времени на какие-то условности. — Мы уже почти у цели, поэтому не будем терять времени. Ты хочешь есть или пить?
Саймон вдруг почувствовал, что страшно проголодался, как будто не ел несколько дней.
— Да! И то и другое.
Без слов Адиту исчезла меж деревьев, оставив Саймона стоять у ручья.
— Стой там, — крикнула она, голос ее отдавался так звонко, как будто исходил отовсюду. Через несколько мгновений она появилась, бережно зажав в руках какие-то красноватые шары.
— Крайле, — сказала она. — Солнечные плоды. Ешь.
Первый плод оказался сладким и полным желтоватого сока, он имел такой острый привкус, что Саймон сразу же принялся за второй. К тому моменту, когда с плодами было покончено, он ощутил приятную сытость.
 
— Ну, в путь, — сказала она. — Я бы хотела добраться до Шао Иригу к полудню.
— Что такое это Шао Иригу и, кстати, какой сегодня день?
Лицо Адиту выразило раздражение, если вообще подобное вульгарное выражение могло появиться на ее необычном лице.
— Шао Иригу, конечно, и есть Летние ворота. Что же касается второго вопроса, я не в силах производить все эти измерения. Это для таких, как Праматерь. Мне кажется, есть у вас какой-то промежуток лунного пути, который называется «ани-и-итул»?