Память, Скорбь и Тёрн

Диниван не улыбнулся.
— Не сомневаюсь, Мириамель. Я даже думаю, в вас больше достоинств, чем просто превосходство в уме.
— Но я покинула Наглимунд, чтобы что-то предпринять, — продолжала она подавленно. — Ха! Это было очень мудро: стремиться привести Леобардиса, чтобы он выступил на стороне дяди, но он и так был за него. И вот он погиб, и что толку? — Она прошлась немного по террасе, пока не увидела хребет скалы с одной стороны и зеленую долину с другой. Внизу простирались холмы, по ним пробегал ветер, волнуя травы. Она пыталась представить себе конец света и не могла.
— Откуда вы знаете Кадраха? — спросила она, наконец.
— Кадрах — имя, которого я никогда не знал, пока вы его не назвали, — ответил он. — Я знал его как Падреика много лет назад.
— Сколько же лет это может быть? — улыбнулась Мириамель. — Вы не так стары.
Священник покачал головой.
— У меня молодое лицо, наверное, но я приближаюсь к сорока и не намного младше вашего дяди Джошуа.
Она нахмурилась.
— Ладно, много лет назад. Где вы с ним встречались?
— Тут и там. Мы принадлежали к одному… ордену, думаю, так можно сказать. Но что-то случилось с Падреиком. Он отошел от нас, и впоследствии я слышал о нем нехорошие истории. Кажется, он пустился в какие-то дурные дела.
— Не сомневаюсь, — Мириамель скорчила гримасу.
Диниван посмотрел на нее с любопытством:
— А почему вы устроили ему это неожиданное и, очевидно, нежеланное купание?
Она рассказала ему об их совместном путешествии, о мелких предательствах, в которых она подозревала Кадраха, и о подтверждении, полученном в отношении его большого предательства. Когда она закончила, Диниван ввел ее обратно в комнату, и ей снова захотелось есть.
— Он с вами поступил не очень хорошо, но и не совсем плохо, Мириамель, так мне кажется. Может быть, еще есть надежда, и не просто надежда на вечное спасение, которой никто не лишен. Я думаю, он может бросить пьянство и свои преступные наклонности.
Диниван спустился на несколько ступеней и посмотрел на спящего Кадраха. Укутанный грубым одеялом, монах все еще спал, раскинув руки, как будто его только что вытащили из гиблых вод. Его мокрая одежда висела на деревянных балках.
Диниван возвратился в комнату.
— Если бы он был таким прожженным жуликом, зачем ему было оставаться с вами, получив серебро от Страве?
— Чтобы продать меня еще кому-нибудь, — ответила она с горечью. — Моему отцу, тетке, торговцам детьми из Наракси, кто знает?
— Возможно, — сказал секретарь Ликтора, — но я так не думаю. Я думаю, он обрел в отношении вас чувство ответственности, хотя оно не удерживает его от соблазна подзаработать, когда он уверен, что вам это не повредит, как в случае с господином Пирруина. Но если в нем осталось хоть что-то от того Падреика, которого я знал, он не навредит вам и не позволит, насколько это в его силах, причинить вам зло.
— Вряд ли, — мрачно сказала Мириамель. — Я снова доверюсь ему, лишь когда звезды засияют в полдень, не раньше.
Диниван посмотрел на нее и сделал знак древа.
— Нужно быть осторожнее с клятвами в эти странные времена, моя леди, — на его лице снова появилась улыбка. — Однако этот разговор о звездном сиянии напомнил мне — у нас ведь есть дело. Когда я получил разрешение воспользоваться башней сегодня ночью, сторож поручил мне зажечь маяк. Моряки по его свету знают, где обойти с востока скалы, чтобы выйти к Бакеа-са-Репра. Пора приниматься, пока не стемнело. — Он застучал сапогами вниз по лестнице и вернулся с лампой.
Мириамель кивнула и прошла с ним наружу.
— Я была однажды в Вентмуте, когда зажигали Хайефур, — сказала она. — Он гигантский.
— Гораздо больше нашей скромной свечки, — согласился Диниван. — Поднимайтесь осторожнее: лестница старая.
В самой верхней части маяка было так тесно, что там поместился только сам маяк — огромная масляная лампа, поставленная посреди пола. Наверху в крыше было отверстие для дыма и металлическое заграждение вокруг фитиля, чтобы его не задувал ветер. Большой изогнутый металлический щит висел на стене позади лампы. Он был обращен к морю.
 
— А это зачем? — спросила она, проведя пальцем по отполированной поверхности.
— Чтобы свет шел дальше, — объяснил Диниван. — Вы видите, он изогнут, как чаша. Он собирает свет и отбрасывает его через окно, по-моему так. Падреик мог бы это лучше объяснить.
— Вы имеете в виду Кадраха? — спросила озадаченная Мириамель.
— По крайней мере когда-то мог. Он хорошо понимал в механике, когда я его знал: лебедки, рычаги и прочее. Он очень тщательно изучал натурфилософию до того как… изменился. — Диниван поднес маленькую лампу к фитилю и подержал ее там. — Одному Богу известно, сколько масла сжирает такая огромная лампа, — сказал он. Вскоре фитиль загорелся, и пламя вспыхнуло. Щит на стене действительно усиливал свет, хотя в окно еще проникали последние лучи солнца.
— Вон на стене щипцы, — Диниван указал на длинные щипцы с металлическими колпачками на концах. — Нужно не забыть погасить его утром.
Когда они возвратились на второй этаж, Диниван предложил пойти взглянуть на Кадраха. Спускаясь за ним, Мириамель зашла в комнату за кувшином с водой и виноградом: не было смысла морить его голодом.
Монах уже не спал, он сидел на единственном стуле, глядя в окно на свинцово-голубую в сумерках воду залива. Он был замкнут и сначала отказался от принесенной еды, только выпил поды из кувшина, но потом взял и предложенный Мириамелью виноград.
— Падреик, — сказал, наклонившись к нему, Диниван, — ты меня не помнишь? Я Диниван. Мы когда-то дружили.
— Я узнал тебя, Диниван, — сказал, наконец. Кадрах. Его хриплый голос странно отдавался в маленькой круглой комнатке. — Но Падреик эк-Краннир давно умер. Теперь есть лишь Кадрах. — Монах избегал взгляда Мириамели.
Диниван пристально наблюдал за ним.
— Ты не хочешь разговаривать? — спросил он. — Ты не мог совершить ничего такого, что заставило бы меня плохо думать о тебе.
Кадрах взглянул наверх. На лице его была гримаса, серые глаза исполнены боли.
— О! Правда? Ничего такого, чтобы Мать Церковь и… и другие наши друзья… не захотели принять меня обратно? — Он горько засмеялся и помахал презрительно рукой. — Ты лжешь, брат Диниван. Есть преступления, которые не прощаются, и есть место, уготованное для совершивших их. — Рассерженный, он отвернулся и не стал больше говорить.
Снаружи волны бормотали, разбиваясь о скалистый берег, — тихие приглушенные голоса, приветствующие наступающую ночь.
Тиамак наблюдал, как Старый Могахиб, гончар Роахог и прочие старейшины забирались в качающуюся плоскодонку. Лица их были серьезны, как и подобает в торжественной церемонии. Ритуальные ожерелья из перьев поникли от влажного зноя.
Могахиб неловко стоял на корме, глядя назад.
— Не подведи нас, Тиамак сын Тигумака, — прокаркал он. Старейшина нахмурился и нетерпеливо отвел спустившиеся на глаза листья головного убора. — Скажи сухоземцам, что вранны не рабы их. Твой народ оказывает тебе величайшее доверие.
Старому Могахибу помогли сесть рядом с одним из его правнуков по боковой линии. Перегруженная лодка, переваливаясь с борта на борт, поплыла вниз по течению.
Тиамак скривил физиономию и посмотрел на Призывный жезл, который ему вручили. Вся поверхность его была покрыта резьбой. Вранны были обеспокоены тем, что новый правитель Наббана Бенигарис потребовал огромной дани зерном и драгоценными камнями, а также призвал сыновей Вранна на службу к вельможам Наббана. Старейшины хотели, чтобы Тиамак отправился к нему с протестом по поводу нового вмешательства сухоземцев в дела враннов.
 
Итак, на хрупкие плечи Тиамака была возложена еще одна обязанность. Хоть один из его соплеменников отозвался уважительно о его учености? Нет, они обращались с ним почти как с юродивым, как с кем-то, отвернувшимся от враннов и перенявшим обычаи сухоземцев; но как только им нужен был умеющий писать или вести переговоры с Наббаном или Пирруином на их языке, сразу же обращались к нему: «Тиамак, выполняй свою обязанность».