Стрекоза (СИ)

Ах, да, Аларик спросил, почему нас ищут… Я кратко рассказала ему, что мы увели из-под носа тайных служб Хитру, не вдаваясь в подробности ее статуса.
— Лори, когда все закончится… Ты веришь, что я смогу тебя защитить?
— Давай для начала соберем доказательства, что по твоим родственникам кандалы плачут, заберем твою дочь и доставим вас всех вместе с документами к королю. Поверь, в каждом из пунктов плана есть, о чем волноваться. А сейчас будем спать. Судя по тому, что сказало Лавронсо, в этом городке можно потянуть за ниточку.
Аларик вздохнул, но ничего не сказал. Я заставила себя отрешиться от невеселых мыслей и уснуть.
 Глава 31 
Утром я проснулась в одиночестве. Рядом на потрепанной, но чистой салфетке стояла тарелка с омлетом и двумя ломтиками хлеба. Моя фляжка, полная воды, лежала рядом. С трудом удержав слезы я принялась за еду. Слишком похоже это на… Нет. Не вспоминать. Перевернуть страницу. Нельзя.
Спустившись вниз, я обнаружила, что спектакль в самом разгаре. Отдав хозяйке таверны грязную посуду я заняла место в первом ряду около Секирд, которая невозмутимо доедала омлет.
— Еще! Еще разок! — Аларик страдальчески заламывал брови. Переигрывает.
— На тебе долга уже три золотых, — посмеивалось Лавронсо.
— Последний раз! я отыграюсь!
Рука Лавронсо легла на бумагу:
— Каждый золотой — неделя службы. Хочешь округлить до месяца? Ну давай, раз такой смелый.
Интересно, кому пришла в голову идея? Мальчики поняли, что действовать придется вместе, и решили подбить под это солидное обоснование, чтоб ни у кого не возникло вопросов, с чего бы вдруг спелись двое приезжих.
Аларик-Дерик, конечно, проиграл и в этот раз. Довольное дварфо сложило в сумку его документ — залог, что должник не сбежит. Я едва удержала смешок: разумеется, сам себе барон Боулес мог выдать сколько угодно бумаг с самой настоящей баронской печатью.
— Мабель! — махнуло дварфо. Мы вчера забыли договориться об имени, но Аларик уже сообщил ему, как я назвалась. — Поди сюда. Этот… Эй, гоблин, как тебя?
— Дерик он, — усмехнулась я и глянула на хозяйку, которая понимающе улыбалась.
— Хех, уже знакомы? Я, вродь, его себе служить взял, а не тебе.
— Тебе днем, а мне… Или хочешь, чтоб он и тебе так же послужил? — приняла я игру.
Дварфо совершенно натурально взревело, хозяйка захохотала. Свирепо глянув на меня, Лавронсо прорычало:
— Болтай, баба, меньше! Тебе в помощь будет. Потом еще куда пристроим. Эй, хозяйка, мы еще на день тут останемся, и ужинать будем. Этот лишенец теперь со мной.
— За комнату с ужином на всех возьму четыре серебряных, — отозвалась та.
— А камору? — поинтересовалась я.
— Камору тебе за полсеребра уступлю, — подмигнула она.
Кажется, мне скинули половину платы за развлечение.
* * *
Секирд принесла вести от “Берлиэли”. Удалось узнать, что тот лорд, который приехал с племянницей, был желчным и раздраженным господином, почем зря гонял прислугу, а на няню наорал. Горничная даже слышала обрывок фразы: “... не можешь приструнить…”, “... быстрей шевелилась бы…” и “здесь торчать”. Та возмущенно оправдывалась в ответ, а потом плакала. Аларик развел руками — няня совсем не похожа на ту, что едет не по своей воле. К тому же, раз охранников отослали, Меркат не ожидал, что женщина сбежит. Что-то задержало всю компанию в этом городе, потому что выехали только в полдень.
Еще глазастые служанки увидели, что лорд явно писал письма — на столешнице остались брызги чернил. “Торопился кому-то что-то сообщить”, — решило дварфо.
Аларик с дварфо решили разведать квартал Горчичников днем и поболтаться по разным злачным и не очень местам.
Нам с Секирд досталось пройти по маленькому рынку и по рядам лавочек, послушать, что говорят разные существа. “Берлиэль” и “ее воспитанник” предстояло сделать то же самое, только в более дорогих заведениях, которых в этом городке было не очень много, но путешествующая эльфийка решила познакомиться с Вавлиондской провинцией, и под этим предлогом могла заводить самые странные разговоры.
 
За следующие несколько часов мы с Секирд обошли едва ли не всю Идолту, переговорили с тремя дюжинами существ, попробовали и съели на рынке столько всего, что меня начинало подташнивать, а Секирд сообщила, что на сметану смотреть не может. Мы обзавелись куском серого полотна на нижнюю юбку, рубахой для Секирд (и правда — не помешает), глиняной свистелкой и грубо вырезанным всадником. За сведения приходится расплачиваться покупками, но ничего не поделаешь.
Вернувшись, я освежилась, обтеревшись водой из ведра, которое принесла добрая Секирд, помогла ей сделать то же самое, и мы растянулись на кроватях в ожидании остальных.
Перед тем, как сесть ужинать, Секирд с Лавронсо снова взялись за инструменты — не разочаровывать же публику. Аларик, пока ходил по городу, разжился флейтой, собранной из набора небольших дудочек — как он мне когда-то рассказывал, на этой флейте играют гоблины, пастухи предгорий. Никто не удивился, что полугоблин Дерик умеет с ней обращаться.
Аларик-Дерик что-то шепнул дварфо, и они заиграли. Я вцепилась зубами в край кружки с элем. Зачем ты со мной так?!
Затаив дыхание, таверна слушала, как над горной долиной парит орел, и ветер трепещет в перьях расправленных крыльев, и будто вместо покрытых пятнами стен вокруг развернулся голубой простор с зубчатой грядой, кое-где тронутой редкими лоскутками облаков, и восходящий поток уносит птицу туда, в звенящую высь, и вот она пропадает из виду, оставляя нас, бескрылых, бессильно смотреть ей вслед.
Я украдкой утерла слезы, опасаясь, что меня неправильно поймут, но зря — носами шмыгала добрая половина посетителей. Хозяйка поднесла всем троим музыкантам по кружке, они дали публике прийти в себя и ухнули что-то разудалое, где флейта Дерика пела вторым голосом, сплетаясь со скрипкой Секирд.
Лавронсо поглядывало на меня будто бы недовольно.
Закончив выступление, Аларик с Секирд присоединились к давешней зелено-коричневой компании, Лавронсо помахало дварфам, которых сегодня пришло заметно больше. Убедившись, что никто против не будет, Лавронсо позвало меня за стол с новыми приятелями. Что-что, а наводить мосты дварфо умело. И вот уже дварфы-подружки принимали его за своего, вернее, свою — Лавронсо во всеуслышание объявило о желании определиться женщиной. Меня, конечно же, включили в женский круг. Хозяйка принесла “девочкам” четыре кружки эля с ягодной ноткой, и потек женский разговор. Обменялись рассказами про обновки, поговорили о мужчинах, застращали Лавронсо, чтоб до тех пор, пока “определение дозреет”, ни-ни. Надавали будущей дварфе советов, как избежать “туров винторогих”, когда время придет. Поспорили, когда лучше рожать первенца: в пятьдесят или потянуть до восьмидесяти, и тогда уже всех махом, один за одним. Обсудили, что лучше подходит под зеленые глаза — хризолит или малахит. Я вставила свои два слова, что нужно подбирать под оттенок: если больше в орех, тогда хризолит, а если с синевой, тогда малахит. Меня зауважали.
Лавронсо кивнуло на подвеску, что болталась на шее дварфы:
— О, что-то новенькое, я таких не помню.
Та сняла кожаный шнурок и протянула нам рассмотреть получше. Дварфо принялось вертеть в руках рогатый полумесяц с переплетениями узорной филиграни внутри и полупрозрачным белым каменем.
— Кто-то из Адуляров выискал в старом манускрипте рисунок женского амулета в виде месяца, ну и обрадовались, у них же второе имя Лунные. Теперь мода у нас в Синих горах на их подвески, и положены лунницы только девочкам, — довольно усмехнувшись, дварфа погладила бакенбарды.
— Неужто у мужиков не появилось своих знаков? — поинтересовалось Лавронсо, возвращая дварфе подвеску.
— А им зачем? — удивилась она. — Будто мужикам мало того, что у них болтается.
Дварфы расхохотались, и я не стала отрываться от компании.