Месть под острым соусом (СИ)

- И в чём же заключается его идейность? В том, что ребёнок с нормальным умственным развитием из-за дефекта речи, который можно, пусть не полностью, но скорректировать, попадёт специализированный интернат для умственно отсталых детей? И не будет иметь возможности ни образование получить нормальное, ни профессию? А вместо этого мог бы попасть к молодой женщине, которая будет его любить, приложит максимум усилий, чтобы он развивался и перестал заикаться. Да, она не замужем, за плечами у неё колония и достаток скромный, но с перспективой роста. Но всё равно это – лучше, чем детдом или интернат для отсталых! И, кстати, у неё есть мать, а любящая бабушка для такого малыша – это ещё один плюс. В чём тут идея? Угробить жизнь ребёнку, которого и так обделила судьба? 
- Ник, что ты меняя уговариваешь? Да там всё и без слов понятно. Не знаю, по какому принципу, но Иванова твоя выбрала, наверное, самого несчастного воспитанника этого детдома. Да он радоваться должен, что такой ребёнок попадёт в семью! Но вот такие у него идеи. Этот председатель свято верит в то, что государство способно позаботиться о детях. Не спорю, может когда-то оно и заботилось, но те времена давно канули в лету. А этот человек так и застрял там. И теперь именно он вершит судьбы детей. 
- И что делать? 
- А ничего тут не сделаешь. Деньги, квартира, заключение комиссии – это решаемо. Но не этот старый сморчок. 
- Думаешь, есть способ его убрать? 
- Сомневаюсь. Эти старые партаппаратчики вцепились в свои нынешние места зубами, и их оттуда можно вынести только вперёд ногами. 
- А в суд подать? Ну можно же сделать независимую экспертизу условий жизни в детдоме, медиков подключить, психологов. 
- Так они нарисуют тебе потёмкинские деревни и расскажут, как в детдоме ребёнку хорошо. Либо найдут фиктивную семью, которая на время рассмотрения дела в суде будет имитировать процесс усыновления. Либо, что её вероятнее, найдут родственников, а они у этого мальчика есть, только отказались брать его к себе, и провернут предыдущий пункт с ними. А у родных в вопросах опеки всегда приоритет. И всё! Твоя Иванова автоматом последняя в очереди, в потому суд откажет, даже к гадалке не ходи. 
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Ухожу от Руслана с тяжёлым сердцем. Когда вопрос касается детей, я становлюсь непозволительно сентиментальным. Вспоминаются слова Алёны о том, что у мыши после родов были осложнения, из-за которых у неё, возможно, не будет детей. Может, этот мальчик – её единственный шанс реализовать свой материнский инстинкт? Руслан прав – она выбрала самого несчастного, чтобы окружить его любовью и заботой, которых не даст ему никто другой… 
Очень жаль этого ребёнка, жаль мышь. Я так хочу им помочь. И дело не только в чувстве вины за то, что моя семья сделала с её жизнью 
  
Глава 21
 
Принимаю решение и даю себе ровно неделю, чтобы передумать и всё отменить. Но уже через три дня звоню Руслану и прошу помочь мне с оформлением документов и другими юридическими формальностями. Оставшиеся дни просто выжидаю. Нет, я вовсе не уверен, что поступаю правильно. Допускаю, что пожалею о том, что пошёл на это под влиянием эмоций. Но лучше сделать и потом жалеть о сделанном, чем не сделать и корить себя за упущенную возможность и малодушие. 
С Борисом, Мышкиным шефом, я созваниваюсь с утра и прошу отпустить её после обеда. Она ничего не знает о моих планах. Может, это и неправильно, но я сам не уверен, что не сбегу в последний момент… Я – не робот, а живой человек. Как и любой другой, кто гипотетически мог бы оказаться на моём месте, волнуюсь и колеблюсь. Руслан, единственный, кто пока в курсе моей авантюры, дал моему поведению короткую оценку: 
- Ник, ты сошёл с ума. 
И да, наверное, он прав. Но... Я устал вариться в этом бесконечном чувстве чужой вины, которая уничтожает почему-то меня, выворачивая наизнанку и искажая восприятие реальности. Я несколько месяцев не видел маму – не могу её простить за неоправданную жестокость и подлость, пусть и по отношению к человеку, из-за которого вся моя жизнь пошла кувырком, но который странным образом мне очень дорог. Если бы я тогда знал об этой афере, то наверняка сделал бы всё, от меня зависящее, чтобы её остановить. Видимо, судьба решила меня потроллить... 
 
Звоню Мышке, когда паркуюсь возле её офиса. 
- Маша, привет. Оденься и спустись. Я жду тебя на парковке. 
Она меня узнаёт, но теряется и не понимает, чего я от неё хочу. 
- Я всё объясню тебе при встрече. Нам нужно поговорить. Я отпросил тебя с работы сегодня до конца дня. 
- Николай, что случилось? – голос встревоженный. 
«Николай» в её исполнении царапает мой слух. Когда мы встречались, она называла меня странным именем Коля. Такой вариант сокращения в моей семье никогда не использовали. Куда привычнее слышать обычное полное имя Николай, или сокращённое Ник. 
- Ну не по телефону же обсуждать. Я уже внизу, спускайся. 
- Хорошо… 
Она растеряна и ничего не понимает. Нервничаю всё сильнее. Как она отреагирует? А если пошлёт и не захочет иметь со мной никаких дел? Я и сам едва держусь, чтобы не сбежать. 
Наконец Мышка появляется. Крутит головой, замечает меня не сразу. Подходит нерешительно. 
- Привет. Что случилось? 
- Ничего. Нам нужно серьёзно поговорить. 
- О чём? 
Волнуется. Вероятно, я для неё по-прежнему – источник всех бед. Смогу ли я это когда-нибудь исправить? 
- Садись в машину. 
На улице не холодно, но меня внутри колотит. Я привык принимать все решения сам, а потом сам же и нести за них ответственность. Но сейчас мы должны сделать это вдвоём. И если Мышка мне не подыграет, то у меня ничего не получится. 
Она послушно забирается на переднее сидение. Не спорит – уже хорошо. Значит, настроена на диалог. 
- Маша, после нашего прошлого разговора я нанял адвоката. Он попытался выяснить, что можно сделать, чтобы ты смогла усыновить или взять под опеку того мальчика, – чёрт, я всё время забываю, как его зовут! 
Мышкины глаза расширяются. 
- И? – голос полон надежды. 
- У тебя кто-то есть? 
- В смысле? 
- Ты встречаешься с мужчиной? 
Это – первый ключевой вопрос. 
- Н-нет, – почему-то она очень смущается. 
Я выдыхаю. Одной проблемой меньше. 
- Нам нужно расписаться. 
- Что? В смысле? 
Её глаза расширяются её больше. Удивлена?  Я и сам удивился, когда мне это пришло в голову. 
- В самом прямом смысле. Зарегистрируем брак и подадим на усыновление как семья. Переедешь в мою квартиру, придёт комиссия, посмотрит, что мы живём вместе. Сделаем нормальный акт о жилищных условиях и доходах. Я узнавал – одиноким отказывают, а семье получить опеку гораздо легче. Денег, в конце концов, дадим. Попробую добиться досрочного погашения судимости – и тогда у опеки вообще не должно быть никаких осований для отказа.  
Мышка молчит, только неотрывно смотрит на меня. 
- Ты… серьёзно? – она явно сбита с толку. 
- Вполне. 
Снова молчит. Переваривает информацию. 
- Плохо себе это представляю. Мы – вместе? Ты и я? После всего? А тебе это зачем? 
- Честно? 
- Ну да. 
- Трудно объяснить… Послушай, я не знал ничего о суде и том, что тебе дали такой большой срок из-за моей мамы. Я клянусь, что не был в курсе, думал тогда только о лечении, мне было не до тебя. И потом я не заморачивался. И да, я все эти годы ненавидел тебя. Вернее, не тебя, а девушку, которая сломала мне жизнь. А теперь… Оказалось, что и тебе досталось, и совсем не по справедливости… Из-за меня. Я же обычный человек, не монстр какой-то, я не знаю, как со всем этим жить. В общем, ничего не исправить ни в моей жизни, ни в твоей. Но я хочу помочь тебе. Мне это важно. 
Слежу за не ней неотрывно. Молчит. Наш разговор больше похож на исповедь, и мне тяжело. Потому что я не виноват, но меня всё равно давит проклятое чувство вины. Потому что моя обида тоже никуда не делась. И предлагать брак, пусть даже и фиктивный, женщине, угробившей всё, к чему я много лет стремился, – рискованно. Нам будет нелегко сосуществовать вместе.