Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
– Архиважно, товарищи, добиться победы в самый короткий срок. Но не только на западе, но и на нашем юге. А потому нужно провести мобилизацию партии и отправить на фронт каждого пятого… Нет, каждого третьего партийца. Увеличить паек красноармейцам и совслужащим, пусть все видят нашу заботу, и в июле крепенько ударить, всеми силами и европейскими интернационалистами, чтоб разом покончить с контрреволюцией!
– Владимир Ильич, у нас хлеба на три месяца осталось… – Сталин внимательно посмотрел на вождя, словно напоминая ему о какой-то прежней договоренности. Лицо Ленина сразу прояснилось, в глазах снова запрыгали веселые искорки.
– Обложить деревни дополнительной разверсткой, расстрелами выбить у кулачья зерно! А там… Каждый красноармеец будет сражаться, чтобы спасти от голодной смерти своих родных! И мы возьмем хлеб у белых, что вознамерились костлявой рукою голода задушить молодую Советскую республику! А любые соглашения с такими извергами не более чем клочок бумажки для сортира!
Страсбург
– Вот офицер, товарищ комполка! Остальных побили в бою, а двое раненых сейчас в лазарете!
Громкие голоса вывели Гудериана из тягостных размышлений, и он медленно приподнял голову. Перед ним стоял молодой военный в длиннополой кавалерийской шинели, в лихо заломленной фуражке.
Отважный вояка – шашка, на эфес которой русский положил ладонь, имела красный темляк, да пламенел на ней узнаваемый знак. Два таких же ордена, только на круглых красных розетках, были прикреплены на груди с левой стороны шинели.
Взгляд командира полка волевой, цепкий, но вместе с тем удивительно честный, а глаза как у ребенка – такой воин может быть жестоким, но не бесчеловечным, нет в нем лютости.
Майору хватило секунды, чтобы понять, кто сейчас будет решать его затянувшуюся судьбу, и он поднялся на ноги, небрежным движением ладоней отряхнув шинель. Вытянулся, застыв по стойке «смирно», но без всякого раболепства, этого в нем не было ни на пфенниг – нужно уметь проигрывать достойно, не скуля и не выпрашивая пощады, умереть солдатом, а не трусливой шавкой.
– Командир 27-го кавалерийского полка Рокоссовский!
Русский четко, без небрежности к поверженному врагу, приложил ладонь к помятой фуражке. От сказанных слов внутри похолодело еще больше, казалось, что сердце превратилось в кусок льда.
Этой встречи Хайнц жаждал, вот только представлялась ему совсем иной – роли в ней они должны были играть противоположные. Но что случилось, то случилось, и он, терзаемый досадой, что остался без такого же головного убора, в одном лишь грязном подшлемнике, да еще со свисающим с плеча оторванным серебряным погоном, вытянулся в струну, крепко прижимая руки к телу.
– Командир 6-го егерского батальона майор Гудериан! – Четко представившись, с кривой улыбкой, не дрогнув ни единым мускулом на почерневшем лице, произнес: – Я готов, господин полковник!
– К чему вы готовы, майор?
Брови русского офицера удивленно выгнулись, и Хайнц тут же пояснил, не пряча ухмылки:
– Отправиться в расход, как вы говорите. Или поехать в «Могилевскую губернию, в штаб генерала Духонина»! Хотя не имею чести его знать, но надеюсь познакомиться…
– Не торопитесь на тот свет, майор, можно и опоздать – такая задержка оправданна!
Русский неуклюже пошутил, его лицо оставалось ясным, и Гудериан понял, что расстреливать его пока не собираются. Но облегчения не испытал, а одно лишь тягостное недоумение.
– Но почему, господин полковник?!
– За что нам вас казнить? Почему вы не ушли во Францию, бросив все, – ведь такая возможность у вас имелась?!
– Один из их революционеров перед казнью сказал, что отечество на подошвах ботинок не унесешь… – Гудериан в горькой усмешке скривил губы. – Идти к злейшим врагам и просить у них милости?! Ваши могли перебить вчерашних врагов, однако послали сюда эшелоны с хлебом для наших голодающих детей, а они только грабят! А их помощь?
Хайнц не выдержал и в презрении харкнул на землю. Он сказал все, что хотел, и этим плевком как бы подвел черту.
– За что вы дрались? Вы фон-барон, у вас поместье, заводы, фабрики и пароходы. Почему вы остались со своими солдатами, майор, хотя офицерам жизнь при сдаче не обещали?
– Не имею чести быть аристократом, хотя усадьба имелась – ее полякам по мирному договору отдали. Все мое имущество на мне, а марок не хватит на заплесневелый сухарь…
Трапезунд
– Спустя четыре года мы снова здесь, Александр Васильевич! Я о таком прошлой зимой и помыслить не мог, когда от большевиков на Маныче и Дону с трудом отбивались!
Лицо старшего флагмана черноморской эскадры Михаила Александровича Кедрова дышало энергией, небольшие черные усики победно топорщились, глаза лучились знакомым восторженным огоньком, что так часто пылает в глазах молодых лейтенантов.
После успешной кампании против Румынии вице-адмирал впал в совершенно противоположную крайность и начал считать, что плохие времена для российской державы уже канули в прошлое и теперь везде и всюду будет ждать успех.
– Да и мне в Сибири о том не грезилось, не до того как-то было, другие заботы тогда одолевали…
Адмирал Колчак усмехнулся самыми краешками тонких губ, демонстрируя знаменитую британскую невозмутимость, свойственную одним только офицерам «Ройял Неви», хотя внутри ликовала и пела свою победную песнь русская душа. Усилием воли он взял ее в крепкие тиски, в чем несколько помог очередной приступ жуткой боли, что часто накатывала неумолимыми волнами, выворачивая суставы.
Ревматизм, это проклятие северных широт, уже долгие годы отравлял жизнь русского флотоводца. В давние времена он еще молодым лейтенантом участвовал в полярной экспедиции несчастного барона Толля, а потом вел долгие поиски своих пропавших без вести спутников среди безмолвного молчания ледяных равнин Арктики.
– Михаил Александрович, а ведь турки совершенно не укрепили береговую оборону, даже нашими брошенными батареями не воспользовались. Поразительное недомыслие!
– Просто у них, Александр Васильевич, простите меня, идет катавасия почище нашей, учитывая восточный темперамент. До укреплений ли им сейчас, когда с трех сторон страна подожжена революцией?!
Кедров скривился в нехорошей усмешке, что сделало его похожим на рассерженного шипящего кота, и флагман твердым голосом, но уже чуть тише, закончил:
– К нашему преимуществу, в конце концов, не смею отрицать очевидное, ваше высокопревосходительство! А то четыре года тому назад, я это хорошо помню, здесь изрядно провозились, пока портом овладели да окрестности взяли!
– Тогда туркам германцы помогали, да и «Гебен» с «Бреслау» порядком мешали. А сейчас османам войну на три фронта вести нужно, и последних стоящих кораблей у них уже не осталось.
Колчак с грустной задумчивостью во взоре посмотрел на далекий, но хорошо видимый пыльный серый берег, с торчащими шпилями минаретов, плоскими крышами домов да с зелеными островками рощ, в которых высились стройные кипарисы.
Казалось, что прошедшие века нисколько не изменили древний византийский город, пять столетий бывший турецким и в нынешний день снова ставший греческим. Вернее, если говорить искренне, в первую очередь новым российским градом, но об этом следовало промолчать, дабы не вводить союзников по Антанте в изрядное смущение, особенно англичан, чьи линкоры дымили своими трубами в Золотом Роге.
– Михаил Александрович, думаю, пушкам нашего «Ушакова» здесь попросту нет достойных целей. Так что снаряды тратить не пришлось. Мы вроде на прогулку к южным берегам сходили, а не на войну…
– Так точно, ваше высокопревосходительство!
Кедров вздохнул с тщательно скрываемым облегчением. Вице-адмирал не желал без нужды рисковать единственным боеспособным русским линкором, пока бывшие «англичане» в строй не вступили: это произойдет никак не раньше середины весны, а то и намного позже, ближе к лету.