Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
Гудериан не мог себя упрекнуть ни в чем, ибо немцы потерпели поражение от немцев. И сейчас, взглянув на своих солдат, что сражались до последнего патрона и сдались в плен от полной безысходности, сердце обожгла накатившаяся боль – красные кавалеристы с нашитыми поверх шинелей и курток синими «разговорами» весело, без всякой злобы, разговаривали с его сумрачными и подавленными фузилерами.
С ними шутили, щедро угощали последними сухарями да табаком, с которого ловко вертели русские самокрутки, ибо сигарет или папирос нельзя было найти давненько.
Вот только не славянская речь звучала вокруг – воздух был наполнен баварскими, саксонскими, венскими, прусскими и другими германскими диалектами, которые всякий немец различит на слух сразу же, как любой русский почти мгновенно определит по речи украинца, поляка, серба или болгарина.
Взгляд опытного военного опознал в этих уверенных в себе солдатах, двигавшихся с нарочитой небрежностью, умелых кавалеристов, достойных преемников своих доблестных предков, тем самых, что принесли славу рейху в рядах бессмертной конницы Зейдлица, или полвека назад опрокинувших французов под Седаном.
И сейчас эти бывшие драгуны, конные егеря, гусары и уланы, цвет сгинувшей в небытие имперской армии, шли в бой уже под красными знаменами, неся на кровавых полотнищах победу. Шли вперед, за Рейн, на Париж, туда, куда и он стремился шесть лет тому назад.
– Проклятие, какой же я глупец!
Гудериан тихо выругался, только сейчас осознав, какую ошибку он совершил. Последние дни перевернули все мировоззрение, опрокинули прежние взгляды и устои.
Хайнц искренне надеялся на помощь французов, что вместе с немцами встанут плечом к плечу супротив, как писалось поначалу во многих европейских газетах, «диких азиатских полчищ, затмевающих своими зверствами все жестокости Аттилы».
Помогли?! Как бы не так!
Рейхсвер не имел запасов вооружения и боеприпасов – союзники, стремясь поскорее избавиться от угрозы со стороны поверженного, но могущественного врага, выгребли все под метелку, уничтожив груды столь необходимого оружия и снаряжения.
В таком трагическом положении было трудно противостоять красным долгое время – отступивший к Страсбургу с остатками разбитой дивизии батальон Гудериана имел трофейных русских винтовок и патронов гораздо больше, чем германских. Если говорить честно, то «маузеров» почти не было, а к сотне трехлинеек полагалось всего по две обоймы на каждую – как раз на полчаса, и не боя, а стычки.
Помощь французов являлась воистину «щедрой» – десяток ручных пулеметов «Шош» оказались той еще дрянью, склонной ко всяким поломкам, а две сотни «Лебелей» лишь наполовину покрыли необходимое для поредевшего батальона число ружей. Патронов выдали самую малость, их хватило ровно на сутки боя.
– Мерзкие твари, швайнехунд…
Гудериана затрясло от бешенства и ненависти. Только сейчас он понял, что его солдат французский генерал оставил на заклание, дабы те прикрыли отступление галльского воинства.
Майор хорошо запомнил те презрительные взгляды, что бросали победители на смертельно уставших фузилеров, и тот оскорбительный отказ вывезти хотя бы раненых в глубь Франции. Да еще презрительные словечки, что сыпались градом, в адрес «вечно грязных бошей» – их не рассматривали союзниками, а лишь одним пушечным мясом, что должны были именно их спасти, заплатив очередными сотнями немецких жизней.
– Нас опять предали!
Москва
– Верят, Владимир Ильич, не словам, а делам! Это только что полученная радиограмма. Черноморский флот под командованием бывшего «верховного правителя», того самого адмирала Колчака, высадил десант и захватил Трапезунд. Части 1-го армейского корпуса генерала Слащева уже перевозятся туда транспортами. Вместе с ними белогвардейцы небезызвестного генерала Юденича перешли в наступление на Эрзерум. Им в помощь направлены «цветные» дивизии, а одно это говорит о многом!
Лев Давыдович выдержал артистическую паузу, спрятав неуместную улыбку, и с прорвавшимся высокомерием во взгляде поглядел на донельзя удивленные, пока не верящие лица.
– Недобитым монархистам мало Румынии, на которую они набросились два месяца назад озверелой сворой с трех сторон, они снова алчут новых завоеваний. Теперь к ним примкнули новые империалисты, желающие растерзать революционную Турцию – болгары уже вступили в восточную Фракию и заняли Андрианополь, а греки оккупировали Константинополь и Смирну со всем вилайетом. Вот так-то!
Троцкий остановился и с улыбкой триумфатора посмотрел на морально раздавленных оппонентов, отчетливо понимая, что добился сокрушительной победы. Но требовалось окончательно подавить главного противника, и он нанес добивающий, безжалостный удар:
– Товарищ Фрунзе просто не понял, что главную роль играет не военная, а политическая составляющая. Все наши силы без остатка должны быть брошены на запад. Россия лишь средство в достижении успеха, охапка соломы, брошенная в костер мировой революции!
Лица Фрунзе и Сталина во время столь выразительного спича понемногу вытягивались, и Троцкий видел, что идея принесения в жертву России им явно не понравилась.
«Квасные патриоты, а не большевики, жаль им своего Отечества. Ничего, эта дурь у них из голов быстро выветрится!» – Этими мыслями Лев Давыдович словно подвел черту, понимая, что победил, ведь Дзержинский и Ленин были на его стороне полностью, им, настоящим коммунистам, были чужды подобные предрассудки.
Лицо вождя раскраснелось, глаза заискрились весельем, словно у наркомана, получившего спасительное зелье. И куда только боль с усталостью делись – Владимир Ильич вскочил из кресла, словно ощутив, что вернулась молодость, шустро пробежался по кабинету, делая правой рукою какие-то непонятные пассы.
– Какое замечательное известие! Империалисты передерутся между собою, и нам останется только их добить! У русских царей всегда текли слюни при одном упоминании Проливов, и вот они решили их захапать, воспользовавшись моментом! Архиглупость! Но нужная для нас, хи-хи… Все силы нужно бросить на запад, там наша победа! Вы хитрец, батенька, недаром я вас иудушкой иной раз называл. Такое придумать, хе-хе, чудненько, теперь они на Кавказе надолго застрянут. Ведь так, товарищи?! Что скажешь, Коба, ты же у нас человек из тех мест?
Ленин гоголем пробежался по кабинету, остановившись напротив Сталина, и задорно тому подмигнул. Он редко кого называл по партийным псевдонимам, и лишь тех, к кому был искренне расположен.
– У нас говорят, что выстрелить легко, но потом долго идет перестрелка… Очень долго…
Сталин, как всегда, говорил медленно и очень осторожно. Он не был искусным политическим оратором, опытным трибуном, как признанные вожди партии, а потому всегда старательно подбирал слова, тщательно обдумывая каждую мысль.
– Одной Турцией дело не ограничится, Владимир Ильич, белые попытаются взять и Грузию.
– Архизамечательно! Пусть Церетели со своими меньшевиками получит наглядный урок соглашательства! А мы обратимся с воззванием к народам Закавказья и Востока, поддержим их в справедливой борьбе за свободу и полностью сорвем агрессивные замыслы царизма! Но чуть позже, не стоит преждевременно дразнить гусей… Сейчас нужно бросить все силы на запад и к лету советизировать Францию. Мы успеем, Лев Давыдович?
– Думаю, да, Владимир Ильич! Месяца, в худшем случае двух, хватит на переброску всех семи стрелковых дивизий и кавалерии. Нужно еще не менее сорока тысяч красноармейцев маршевыми ротами для восполнения потерь. С таким подкреплением Париж может быть взят к июню!
– Великолепно!
Вождь сделал несколько быстрых шагов и остановился у стола, потирая широкий лоб, покрытый капельками пота. Лицо приняло сосредоточенное выражение, и Троцкий моментально подобрался.
«Рановато еще списывать «Старика» со счетов – гениальный ум, он себя покажет, хоть и болезнь скрутила. Но годик протянет, а я там бразды и перейму. Здорово я их уделал, сидят, глаза поднять боятся!»