Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— Румыния ни за что не вернет нам оккупированную территорию…
— На это и надеются в Лондоне. Не удивляйтесь — Британия не меньше нашего желает уменьшить влияние Франции. А потому в противовес ей сейчас делает ставку на нас.
— И каким образом?
— Освобождая от турок захваченную Армению, мы ослабляем османов, давая возможности для реализации британских интересов в Палестине и Месопотамии. Кстати, так же они используют и греков. К тому же наше продвижение в Закавказье приведет к потерям, а это неизбежно сделает нас более восприимчивыми к помощи от Лондона. Французы тоже хорошо это понимают, иначе бы не остановили свои действия против Кемаля. Думаю, что они желают с ним договориться и тем ослабить своего островного соседа и сдержать его притязания в Турции. Ту же цель преследуют и большевики — наша война на Кавказе идет им на руку, ибо дает гарантию от нападения на них здесь. А дополнительной страховкой для красной Москвы станет наша война с Румынией, если начнется.
— А она начнется?
— Думаю, что да, и в скором времени. Слишком заинтересованы в ней многие, от великих держав до большевиков, да и нас самих, грешных. Обидно, что даже румыны с кровью у нас куски территории отрывают. Не говорю уже про самих румын, что хорошо поживились и которым нужно отрабатывать займы и полученные в Версале привилегии. Оттого сейчас британцы с нами и заигрывают.
— Еще бы, — улыбнулся генерал. — Большевики от «великодушного дара» нам только выиграют в будущем. Недаром Троцкий настолько покладист вчера был. До приторности…
— Они все рассчитали, — усмехнулся Милюков, — и неплохо. На полгода связывают нам руки, а взамен получат восстановленные шахты и заводы. Которые «товарищи» просто отберут силой, когда сочтут себя достаточно сильными! И это произойдет сразу же после захвата Европы. Или на самом деле рассчитываете, Константин Иванович, что большевики заключали с нами мир «всерьез и надолго»?
— Конечно же, нет! Сейчас французы и англичане не опасаются, я имею в виду в полном объеме, красной угрозы. Но как только будет взят Берлин, отношение к московским «товарищам» станет совершенно другим. Ведь так, Павел Николаевич?
— Несомненно. Франция вышла победителем в этой войне только благодаря России и Англии. И сильно тревожится, если останется один на один с немцами, что жаждут реванша за версальское унижение. Поражение тогда будет неизбежно — против 40 миллионов французов чуть ли не вдвое больше германцев. Да и еще при помощи красных дивизий и внутренней смуты, раздуваемой Коминтерном.
— Вот потому и надо помочь большевикам, Павел Николаевич. Вы не находите эту мысль здравой?
— А вам не жалко русских людей, что бесплодно вот так погибнут? Вы об этом не думали, генерал?
— Размышлял, куда деваться. Красные так и так положат уйму народа. Выбор только за нами — или мы предпочтем пролить свою кровь в прямом противостоянии с ними, или обойдемся за счет наших «друзей» по Антанте. Я предпочитаю второй вариант.
— Если вопрос стоит именно так, а в том у меня нет сомнений, то и мой выбор определен. Ибо, делая вывод из ваших рассуждений, спасая мировую революцию, мы спасаем в первую очередь себя. Как бы это цинично ни звучало. Но политика такова…
— Я рад, что вы почти солидарны с Сибирским правительством, Павел Николаевич. Теперь нужно только обсудить цену, которую мы согласны заплатить за мир, и остаться в стороне от войны.
— Заодно округлив территории, вдвое увеличив население и на порядок прирастив промышленность. По-моему, именно в таком разрезе следует пойти навстречу большевикам.
— Ваши слова да Вологодскому в уши. И казачьим атаманам. Платить ведь придется Сибири да станичникам, ведь хлеб взять можно только там. Но делать нечего, будущее намного дороже.
Арчегов смотрел на Милюкова такими ясными и детскими глазами, что у последнего тут же ворохнулось в душе сомнение — а не обвел ли его этот молодой прохиндей. Уж больно сразу бросились в глаза все выгодные и не очень стороны. Павел Николаевич на такую мысль только вздохнул — если он сам что-то недопонял, то Троцкому придется намного хуже, ибо обмануть союзника нехорошее дело, зато врага — доблесть…
 
Ижмарская
— Я прошу посмотреть вас одну вещицу, доставшуюся мне от матери. Она наша семейная реликвия, Семен Андреевич.
Девушка расстегнула на платье крючок, потянула цепочку и сняла через голову какое-то украшение. Фомин отвел глаза в сторону — мельком увиденная белоснежная кожа груди смутила его и заставила даже покраснеть. Хотя вряд ли этот стыдливый румянец, совсем несвойственный военным, был различим на его изуродованном лице. И протянул свою раскрытую ладонь вперед.
— Ох ты!
Пальцы словно обожгло едким пламенем — он чуть не уронил зеленое нефритовое кольцо с вплавленным в середину багровым камнем. Но кое-как сдержался, пронзенный внезапной вспышкой в мозгу — память услужливо перевернула свои страницы, напомнив ему, когда он держал в своих ладонях это украшение. Так вот почему Маша вызывала у него смутные…
— Оно вам ведь хорошо знакомо, Семен Федотович, — не сколько спросила, сколько утверждающе произнесла девушка и с силой согнула его пальцы на украшении, сжав кулак. Ладонь опять обожгло, и Фомин смог только судорожно кивнуть.
— Вы его держали здесь, на станции, в конце января. Сняв у меня с груди, думая, что я лежу в беспамятстве от тифа. Почему оно вас тогда заинтересовало, Семен Федотович?
— Вы ошибаетесь, Маш…
— Нет, ваше высокопревосходительство, я не ошибаюсь. Вы даже не обратили внимания, когда я ваше настоящее отчество произнесла. Вас не узнать, совершенно не узнать. Но и меня тоже — тогда я настолько исхудала от тифа, что сама себя не могла опознать через месяц в зеркале. Мне казалось, что я смотрю на совершенно чужого человека.
Маша тихо говорила, а Фомин, опустив голову и продолжая держать в ладони едкое нефритовое кольцо, лихорадочно размышлял над создавшимся положением. Этого не могло произойти, но слишком невероятное стечение обстоятельств свело их на жизненном пути. Случайно? Так ли?!
Случайное закономерно, а закономерное зачастую выглядит плодом совершенно дикого случая. Как эта дорожная встреча, которой просто не могло быть. Или одна и та же фамилия. Безумие?!
Фомин мотнул головой, отгоняя слишком скоропалительный вывод. Таких совпадений не бывает, это не случайность, а четкая и определенная судьбой закономерность, ибо событиями движет предначертанное свыше. И что делать прикажете?! «Легенда» слетела одним махом, осталось либо лгать и изворачиваться, либо…
— Семен Федотович, только не нужно меня обманывать, это ни к чему, — девушка положила свою узкую ладошку на его руку. — Я понимаю, что разговор вам неприятен, а потому больше не буду вас спрашивать. И спасибо вам большое…
— За что?!
— Меня нашел на этой станции фон Шмайсер, он же приказал врачам. Но перевели меня в санитарный поезд по вашему приказу и выходили тоже, когда другие рядом со мною умирали без должной опеки. А меня лечили, давали лекарства, заботились днем и ночью. Я ведь слышала, что вы тогда говорили и приказывали. Слышала…
— Не стоит благодарности, Маша. Я обязан был сделать это. И знаете почему? — Фомин усмехнулся, глядя в широко открытые глаза девчушки. — Не ради вас, собственно, как человека. Нет, не поймите превратно. А вот ради этого нефрита с камнем. Вы знаете, что это такое?
— Нет. Мама мне ничего не говорила, когда его отдала. Просто сказала, что оно передается от матери к дочери, и его нужно носить только под платьем. Вот и все…
— От матери к дочери, хм… Видно, забыто то, ради чего этот амулет появился, — Фомин ткнул пальцем в лежащий на столе нефрит, но не прикасаясь пальцем к светившемуся кровью камню. И неожиданно спросил, сверкнув глазами: — Когда вы меня узнали?
— Перед Красноярском я полностью уверилась в том. Вас не узнала по лицу, а вот говор, умение держаться… Я же вас здесь видела мельком, а потому побоялась ошибиться. Капитан бронечастей, выслужившийся из нижних чинов, — это одно, а генерал-адъютант его величества, герой ижевского восстания, умерший от ран в прошлом месяце, — совсем другое дело. Ваши обмолвки и то, что раз я вас назвала настоящим отчеством, а вы не заметили и не поправили меня, дало мне уверенность в своих…