Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— Тогда наше общее положение почти безнадежное, — сказал Вологодский и неожиданно добавил, задорно тряхнув головой, будто ощутив себя молодым: — Остается уповать только на поляков!
— Почему? — Арчегов искренне удивился.
— Да потому, что война с ними порядком обескровит кремлевских тиранов, лишит их всех накопленных при царе запасов. И чем они тогда с нами воевать станут?!
Лукаво улыбнувшись, Вологодский меленько засмеялся, прикрывая рот платочком. Глаза щурились, как бы говоря: «Эх, Константин Иванович, не надо нас, стариков, недооценивать!»
«Да уж, старый конь борозды не портит! Потому-то Петр Васильевич и премьер-министр, что варианты различные давно просчитывает. А я, как дурачок, его в том убеждаю, что он сам давно понял. Иначе наш „Дед“ в Москву бы просто не поехал!»
Арчегов поднял руки, как бы капитулируя перед этими доводами Вологодского, и искренне, от всей души, улыбнулся тому в ответ, не скрывая своего восхищения.
— Нам с вами остается только детально проработать тактику «злого и доброго» переговорщиков, чтобы убедить наших заклятых друзей-большевиков разыграть именно эту карту!
Москва
— Отчаянная разруха нас просто давит за горло, Лев Давыдович. Смертельно давит, удушает!
Голос Ленина чуть дрожал от сдерживаемого возбуждения. Вождь революции пробежался по кабинету от стола до задернутых оконных штор, потирая руки от волнения.
«Сдал наш Ильич, крепко сдал за последнее время», — с нескрываемым удовлетворением подумал Троцкий, устраиваясь поудобнее в жестком кресле, и бросил короткий, почти незаметный взгляд на Дзержинского, что сидел от него чуть поодаль.
С председателем всемогущей ВЧК отношения у него не складывались, и это еще мягко сказано. «Янек», потомок гонористых шляхтичей, хорошо подсел на кокаин, как знал Лев Давыдович, отчего его и без того скверный характер стал хуже некуда. И глаза постоянно блестят, а ноздри трепещут, как крылья птицы.
— Отчаянная разруха!
С каким-то смакованием в голосе Ленин повторил понравившееся ему слово, улыбнулся и внимательно посмотрел на молчавших коллег.
— Положение архисложное, товарищи! Мы вынуждены сражаться против поляков, на юге контрреволюция готовится перейти в самое решительное наступление! В Сибири…
— Делегация Вологодского уже прибыла в Москву, Владимир Ильич, — несколько невежливо вставил свое слово в монолог вождя глава ВЧК, — вряд ли они с войной приехали.
— Вы так считаете, Феликс Эдмундович?
Ленин остановил свое хаотичное броуновское движение по кабинету и посмотрел на Дзержинского.
Троцкий скривил толстые губы в пренебрежительной улыбке — поляку председатель Совнаркома прощал очень многое, не как ему, грешному. Сам Лев Давыдович, если бы попробовал перебить вот так по-хамски Ленина, то в лучшем случае удостоился от того самого уничижительного взгляда, преисполненного презрения.
В худшем — хлесткое красное словцо, вроде «дешевой политической проститутки» или «иудушки». Хотя сам Ильич Льву Давыдовичу, безусловно, доверял. Многого стоила одна записка, вроде «открытого листа», в котором Ленин настоятельно призывал товарищей по ЦК партии принять предлагаемые Троцким меры для спасения судьбы революции.
— Да, я так считаю, — Дзержинский говорил твердо, веским тоном. Он раскрыл кожаную папку и достал из нее листок бумаги с наклеенными поверху телеграфными полосками.
— Это одна из листовок, которые белые сибиряки разбрасывают с аэропланов вот уже три дня. Текст передали по телеграфу. Почитайте, Владимир Ильич, она стоит того.
Ленин схватил листовку, как щука карася, цепко, намертво. Бумажный лист чуточку дрожал в его руке, пока он за считаные секунды буквально проглотил текст. И с нескрываемым удовлетворением, с ехидной, чисто ленинской улыбочкой протянул листок Троцкому.
— Это следует и вам прочитать, Лев Давыдович, весьма занимательно. Да, весьма, — он цокнул языком и лукаво прищурился одним глазом. — Оно того стоит, батенька.
Тот прочитал быстро, охватывая глазами весь текст. И, не сдержав искреннего изумления, хмыкнул. С такой белой пропагандой он еще не сталкивался, прежняя была слишком наивна, взывая к рассудку. Будто у толпы может быть разум в этой кровавой круговерти!
 
Нет, эта листовка прямо-таки резала привычными словами — «Московская деспотия», «алчная столица», «теперь не прежние времена», «Сибирь заново не станет московской колонией», «хватит пить с сибиряков кровь и тянуть жилы», «не дадим им жрать наш хлеб с маслом», а также прочие термины, отнюдь не безобидные.
Но главное было в самом конце, угрожающим тоном, чуть ли не ударом кулака по столу. Но и нотки довольно примирительные тоже проскальзывали. Эти моменты Троцкий уловил сразу же и поднял глаза на Ленина — тот торжествующе улыбался, сверкая глазами.
— Феликс Эдмундович, скажите, как сибирское кулачье относится к наложенной на них продразверстке?
— Резко отрицательно, Владимир Ильич! Мятеж неминуем! Особенно после таких призывов к населению!
Дзержинский негодующе дернул бородкой и крепкими пальцами смял листок, бросив его в корзину.
— Ну, тогда мы ее проводить не будем! Зачем нам принимать политически неправильное решение?
Такое откровенное заявление Ленина ошарашило его собеседников кипятком — Троцкий с Дзержинским вначале изумленно переглянулись, а затем жадно впились в вождя взглядами, как бы требуя от него объяснений. Тот в ответ захихикал.
— Лев Давыдович! А мы сможем сдержать в Сибири белую сволочь, если этим июнем они начнут продвижение до Омска и далее, вплоть до Урала?! Как и грозят нам открыто в этой бумажке! Нет, я им верю, батенька, а потому спрашиваю — что будет с советской властью и Восточным фронтом, если одновременно с этим белогвардейским наступлением всю Западную Сибирь охватит пламя беспощадного кулацкого мятежа?!
— Наша 5-я армия неминуемо погибнет! А совдепы будут вырезаны до последнего коммуниста! — Троцкий лязгнул голосом и даже привстал с кресла. — Погибнут все пять дивизий, которые просто не удержат фронт и не принесут пользу пролетарской революции своей гибелью. Слишком велико, даже чудовищно велико неравенство в силах, а перебросить резервы на восток мы не в состоянии!
— Так надо подумать, как вывести наши сибирские дивизии на Урал! А лучше перебросить их на польское направление! И по возможности немедленно, батенька!
В кабинете воцарилась тягучая тишина, Троцкий с Дзержинским онемели, переваривая слова Ленина. Их молчание нарушил нарочито веселенький, с подлинкой, смех вождя.
— Эта листовка показывает нам не их силу, товарищи, а слабость. Сибирь мы вряд ли удержим, но дальше, за Уральские горы, беляки не пойдут! В этом слабость всех сепаратистов и националистов. Они ограничены даже в своих требованиях. А потому не могут быть гибкими и учитывать требования текущего политического момента.
Троцкий еле заметно поморщился — не может вождь без политического словоблудия обходиться, даже оставаясь наедине с верными соратниками, но явственно никогда недовольства не показывал.
Зачем головой и нервами рисковать, и тем паче сейчас, когда рядом Дзержинский глазами в его сторону зыркает?! Замыслил недоброе? От него всякой пакости можно ожидать — вельми крут и зело свиреп, как говорят про таких русские.
— Нам принадлежит выбор! Нам, а не им, мои дорогие товарищи!
Брест
— Ничего, панове, мы еще посмотрим! — с нескрываемой угрозой в голосе прошептал Пилсудский и тяжело поднялся с кресла. Прожитые годы и бурная молодость оставили на душе и теле глубокие следы.
Его брат Бронислав вместе со старшим братом большевистского вождя Ульянова-Ленина проходил по делу «вторых первомартовцев» тридцать с лишним лет тому назад. Самого Юзефа тоже привлекли к суду — тогда он назвал себя на следствии белорусом, а не поляком, и загремел только в ссылку на пять лет.
Прошло еще немало лет, но именно он смог организовать первые польские воинские формирования в австро-венгерской армии, неплохо дравшиеся с русскими на фронте.