Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— Зато сейчас мы имеем возможность вытребовать у красных всю Западную Сибирь без кровопролития. Причем они это прекрасно понимают, иначе бы не пригласили нас на переговоры. Да и выбор у Москвы, как мне представляется, невелик. Или заключать очередной «похабный» мир с поляками и обрушить все силы против нас. Или…
— Что или, Константин Иванович?
Премьер-министр даже заерзал от сдерживаемого нетерпения, не в силах дождаться, когда Арчегов закурит первую за долгую беседу папиросу. А тот нарочно не торопился, пыхал с удовольствием, щуря глаза, как довольный кот в масленицу.
— Или договориться с нами и обрушить все силы на поляков!
— Даже так?! В такое я не поверю! Ленин никогда, ни при каком случае, не пойдет на это! Он же не может не понимать, что такой шаткий мир, тут надо видеть очевидное, мы можем легко нарушить и ударить по большевикам в любой удобный для нас момент!
Голос Вологодского сочился едкостью, его щеки покрылись румянцем, ноздри возбужденно трепетали. Он схватил генерала за рукав.
— Даже сейчас, пока еще идет перемирие, мы ведь явственно готовимся к войне. И они это прекрасно видят и осознают, тем паче сосредоточение наших войск на Оби и развертывание новых трех дивизий вы не смогли уберечь от них в тайне.
— Я и не собирался этого делать. Подготовка к наступлению ведется демонстративно, нарочито на глазах красной агентуры. Мы им даже такую информацию подбросили, как вербовка китайцев в маньчжурские батальоны или поставка танков и аэропланов от Северо-Американских Штатов. Да и про наших узкоглазых союзников японцев тоже…
— Вы сами? Зачем?!
Вологодский от изумления выпустил ткань из пальцев и даже привстал с кожаного дивана, потирая пухлые ладошки.
— Не понимаю, зачем это нужно!
— Я не желаю проливать лишнюю кровь! А так получается обычный шантаж — не отдадите добром наше, кровное, вернем силой! Большевики это поняли, иначе бы давно перебросили из-за Урала резервы. Потому на переговоры согласились, не рассчитывая, что удержат завоеванный кусок Сибири в своих руках. И вас пожелали принять!
«Я бы мог сказать вам больше, Петр Васильевич. История уже изменилась настолько, что раньше и представить было невозможно. И сейчас практически невозможно предугадать, какие выкрутасы нашу Россию ждут. Но одно для меня уже ясно — большевики всерьез, вслед за „союзниками“, приняли идею независимой Сибири. Как Латвию, Финляндию и прочие Грузии. А потому на перемирие с нами пошли и договориться пожелают. Понять их можно — у власти удержаться, время выиграть, враждебный лагерь расколоть, силенок поднакопить. А потом и ударить крепко.
В той истории они за годик, как раз в это самое время, с закавказскими „самостийниками“ покончили да хивинского хана с бухарским эмиром в Туркестане прихлопнули, как мух. А уж с Прибалтикой, Финляндией, Румынией и Польшей Сталин потом разобрался, когда с Гитлером полюбовно столковался. А ведь это же идея! Если на них самих метод товарища Кобы использовать — что-то выйдет?!»
Мысль настолько захватила разум, что Арчегов на какое-то время почти полностью отключился от действительности, не слушая своего собеседника, но краешком мозга впитывая его слова…
— Россия никогда не станет такой, как прежде, — голос Вологодского вернул Константина к действительности.
Вагон сильно раскачивало, мотало из стороны в сторону — дорога была сильно разболтана, и даже здесь, почти в окрестностях Москвы, ее не ремонтировали, не меняли трухлевшие шпалы. В чистом окне проплывали грязно-белые стены старинной крепости.
— Здесь, в Александровской слободе, царь Иван Васильевич Грозный держал своих опричников, с которыми наводил ужас на все население несчастной страны. Странно, что история опять повторяется, Константин Иванович. Теперь за кремлевскими стенами новые опричники надолго поселились, и кошмар по всей России разошелся. А ведь от тех времен три с половиной века минуло.
— История действительно имеет свойство повторяться. Но тогда был фарс, если по масштабам судить, а сейчас трагедия на все полторы сотни миллионов населения.
 
— Потому Россия никогда не станет прежней. Я в этом все более и более убеждаюсь, — Вологодский говорил тихо, впившись глазами в мощные, когда-то бывшие белокаменными, а сейчас серо-пепельные крепостные стены, мимо которых, словно на речных порогах, вихляя из стороны в сторону, проплывал их комфортабельный салон. В голосе прорвалась горечь:
— Слишком много крови уже пролито, ненависть гложет людские души. Примирение попросту невозможно. Единственный выход в этой ситуации — это разделиться и попытаться создать пригодную жизнь на своей территории. Смешно, но я вижу, что принцип «единой и неделимой» абсолютно оторван от реальности. Никогда уже не будет прежней империи, потому что многим она стала ненавистной.
— Да, я понимаю это, Петр Васильевич. Как и то, что победить большевиков мы просто не в состоянии, слишком несоразмерны силы. И, более того — раз сто миллионов человек искренне считают, что коммунисты выражают их самые заветные чаяния, то победа невозможна по определению. Военная победа, я имею в виду, силой одного только оружия.
— Вы правы, мой молодой друг. Против идей пушками не воюют. Так, если я не ошибаюсь, сказала императрица Екатерина Алексеевна по поводу французских якобинцев. Но вы не договорили, Константин Иванович, а возможна ли вообще победа над большевизмом?
— Более чем возможна, Петр Васильевич. Весьма вероятна, я бы даже так сказал, — Арчегов натянуто улыбнулся, припомнив перестройку, что в народе «катастройкой» была метко именована. И пояснил:
— Самый худший враг большевизма — это они сами, их невыполнимые априори обещания, их крайне неэффективные способы управления с запредельной концентрацией, особенно в экономике.
— Даже так? Но ведь в этом их сила, мой генерал! Централизация власти и диктатура позволила им создать огромную армию. И подавить выступления всех недовольных…
— Сейчас сила, ваше высокопревосходительство. Только сейчас. Завтра, то есть через год-другой, в этом будет их слабость, такая, что и «ахиллесова пята» символом надежной защиты покажется.
— Очень интересно вы говорите, — протянул Вологодский и бросил лукавый взгляд на своего собеседника. Тот промолчал, и премьер спросил:
— И как вы, Константин Иванович, собираетесь этой слабостью противника воспользоваться?
— Выиграть время — это первое. Это позволит создать приемлемые условия жизни для «наших», а население красной части убедится, что большевики ничего для них не делают, а только обещают. Возникнет сомнение в честности власти, и недовольство выплеснется…
— Вы настолько уверены?
— Да, Петр Васильевич. У них сейчас царит экономическая разруха — вы ее видите собственными глазами. Заводы стоят, выпуск продукции минимален и не удовлетворяет самые насущные нужды. Продовольственная разверстка привела к тому, что посевные площади уже сократились более чем в два раза, а поголовье скота уменьшилось на треть. Это данные нашей разведки, а я им полностью верю.
Последние слова Арчегов произнес как можно более убедительно — не говорить же Петру Васильевичу, что эти знания имеют привнесенный характер из будущего. И развел руками.
— Еще год, и это максимум отсрочки, как здесь наступит самый настоящий голод, который не тетка. И вся большевистская демагогия из крестьянских голов разом выветрится, ибо на пустой желудок словами сыт не будешь. И тогда кремлевским властителям придется либо политику «военного коммунизма» отменять, либо…
— Это невозможно, Константин Иванович, — резко прервал Вологодский, — они никогда не пойдут на это. Это же полное банкротство той политики, которую они объявили единственно верной.
«Еще как пошли, когда крестьянские восстания заполыхали», — подумал Арчегов, но сказал совсем иное:
— Либо отобрать хлеб на юге и у сибиряков.
— Вот это будет скорее! Значит, война неизбежна?
— Да, и кончится для нас она очень скверно. У большевиков трехмиллионная армия против нашего объединенного с «южанами» полумиллиона. У Москвы все запасы боеприпасов и снаряжения, что остались на складах от царской армии. Этого им хватит, чтобы нас победить. Я имею в виду не только Сибирь, но и анклавы «белой» власти на юге и в Заполярье. Хотя потери будут просто огромны…