Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

Справившись, он высоко поднял ее над головой. Под ногами у Фомина лежал Мойзес, но в таком виде, что Семен Федотович с трудом остановил рвотные позывы. Лица у чекиста не было как такового — рваные кровавые ошметки мяса и кожи. И голова так набок вывернута, что сразу ясно — отбегал свое на земле чекист, получил от чудовища то, что заслуживал от небесного и людского правосудия.
— Жаль, — искренне вздохнул Путт и добавил: — От Шмайсера ты бы так легко не отделался… Да и от меня тоже… Жаль…
— Не жалей, — обрезал Фомин, — на твой век чекистов и коммунистов хватит. Их здесь как собак нерезаных.
— Вот падла! — Шмайсер выругался, перешагивая через тело Мойзеса — Ничего он тебе стоящего так и не сказал, Федотыч! Ты же с ним толковать только после хотел? Так?
— Да ладно, чего уж там! — Фомин махнул рукой. — Все равно обманул бы! Пойдем лучше посмотрим, кого мы завалили!
Он сделал несколько осторожных шагов и приблизился к туше, остановившись перед ней в опаске и потрясении. В лежачем положении монстр достигал ему до пояса, хотя и вытянулся чуть ли не на всю ширину пещеры. Покрытый бурой скомканной шерстью, от которой за версту несло падалью. Огромная морда, вытянутая пасть с большими, с палец, клыками. Сия тварь очень походила на одно знакомое животное…
— О! Это медведь! Такой огромный?! — Путт был потрясен не меньше подполковника.
— Раза в три, а то и в четыре больше обычного мишки. И веса в нем тонна с лишним. Никогда о таких не читал. Да что там читать?! Краем уха не слышал, даже от завзятых охотников, что брешут почище Геббельса. Белый медведь в сравнении с ним ребенком выглядит.
— Ты глянь, Семен Федотович! — Шмайсер потыкал автоматом в голову медведя. — Я ему в башку магазин засадил, а дырок-то нет. В рикошет все пули ушли.
— Ты ему на кость глянь, горе ты мое. Это тебе не в подвалах по людям упражняться!
— Ты бы это…
— Ладно, прости. В голову ему стрелять бесполезно, пуля тэтэшная не возьмет. С «дегтяря» враз бы пробила, а эта слабоватая. Потому мы две сотни патронов с лишком на него и затратили. Живуч и крепок зело. И вельми злобен — Мойзеса за секунду порвал как тряпку, все лицо зараз выел. Худущий-то какой. Брюхо подвело. Голоден, видать.
— А откуда он взялся здесь?
— Пещера наша чистая, ты заметил?! Матросики и камни девались куда-то, значит, переход состоялся. А на их место сего мишку и забросило. Нам еще шибко повезло, что он обессилел с голодухи изрядно и толком не очухался, иначе бы всех троих порвал на мелкие клочки.
— Слушай, Федотыч. Так вот что — тут, видно, свято место пустым не бывает. Раз кого-то перенесло, то на его место из другой пещеры содержимое переносит. Мы пришли сюда, а отсюда кого-то, вернее, что-то унесло. Мы матросов отправили незнамо куда, а вместо них этот медведь здесь появился и нас чуть не сожрал.
— А почему «что-то», Путт?
— Проход в штольню не зря заложили. Видно, раньше в шахту подобное переносило, вот люди и обезопасились. Это мы кладку разобрали, а зверюга, даже этот медведь, не смог бы. Так бы здесь и сдох от голода и жажды. И этот где-то томился, оголодал. Видать, и там такую же очередную пещеру люди для безопасности заложили, чтоб нечисть всякая к ним не лезла. Я так думаю.
— Верно думаешь, гауптман. А знаешь, как это место, — Фомин обвел глазами пещеру, — называется? Поганая Штольня! То-то! Помер бы мишка здесь от неминуемого голода, если бы очередного переноса не дождался. Зато сейчас ему здесь не скучно будет — компания есть. И ты, Шмайсер, помнишь, ножичком тут махал, хотел нам такой же перенос устроить… Понял теперь, дурень, что сотворить могли бы? Жалко только, — Фомин небрежно ткнул ботинком в Мойзеса, — что этот так легко отделался!
И в первый раз за долгое время искренне рассмеялся…
 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. 
 
— Шмайсер! Ты зачем в этот кабриолет весь их динамит нагрузил? И два ящика нашего тола туда же засунул?
— Путт приказал! — недовольно буркнул тот в ответ. Семен Федотович повернулся к капитану:
 
— Ты что задумал, орел?
— Чека рвану к чертовой матери за их художества!
— Объясни-ка подробнее, Соловей-разбойник. И не свисти, а то денег не будет, — Фомин в раздражении даже чуть притопнул ботинком.
Путт с невозмутимым видом дымил папиросой и пытался насвистывать через выбитый зуб немудреную немецкую песенку про Новый год, ибо мотив про «танненбаум» явственно там слышался. Но Фомина послушался сразу, и мелодичный свист прекратился.
— В Испании случай один у нас был. На одной из станций итальянцев засело до черта, все обложили сильными постами да караулами. Так склады дивизии «Литторио» охранялись — боеприпасы, снаряжение, топливо. Наши диверсанты у этих складов, как коты вокруг миски сметаны, кружили, вроде и близко, но не оближешь. Но кое-что придумали! Дело в дерьме оказалось.
— В каком еще дерьме? — вот тут удивились все трое разом.
— В обычном. В казарме охраны многовато, потому нужник не просто большой, а очень большой. О канализации в тех местах еще и не слыхали, ну, может быть, на гасиендах сеньоров можно встретить. А так гадят попросту, как мы, в ямы. И золотарь каждое утро приезжает на тележке. Нагрузит бочку дерьма и отправляет мула за ворота, а сам сидит и курит. Скотина у него умная — версту прочапает и встает у оврага. А второй золотарь дожидается на месте и бочку в овраг вываливает. Ушастого хлопает по заду, и тот до ворот сам идет, а солдаты его пропускают без досмотра — кто ж в дерьмо-то полезет. Тем более что караульные почти всю дорогу видят и овраг.
Путт сделал паузу и хитро прищурился. Было видно, что воспоминания для него приятные, а потому помимо воли капитан растягивает удовольствие от собственного рассказа.
— Там посадка олив метров на триста шла, вот этим и воспользовались. Мула остановили, четыре ящика тола в бочку закинули и радиовзрыватель хитрый присобачили, был в отряде один умелец. Позже на своем изобретении сам и подорвался. Но это так, к слову. За сорок секунд уложились, на семь секунд лучше тренировки. Хлопнули мула, тот и поплелся дальше дерьмо возить. А как за ворота его впустили, двадцать секунд отсчитали и врубили сигнал на адскую машинку. Мул как раз у склада с топливом шел…
— Представляю себе, что там случилось.
— Ни хрена ты не представишь, Лешенька, тут видеть надобно. Триста тонн горючки сперва рванули, пожар по станции знатно заполыхал. Затем склады с боеприпасами взорвались, строения на мелкие камушки разнесло. Мы сами еле ноги унесли, отцу в голову, а мне камнем в руку попало — а уже версту отмахали. Фейерверк макаронники надолго запомнили. Но что обидно — на случайность списали! Свидетелей ведь почти не уцелело! А мы, понятное дело, афишировать свое участие не стали.
— И ты предлагаешь автомобиль с шестью пудами взрывчатки подкатить к зданию Чека и рвануть. Ты представляешь, забубенная головушка, сколько случайных прохожих погибнет на улице. А напротив бывшей семинарии еще жилые дома стоят, а там женщины, дети…
— Там с нашим толом все десять пудов будут! — Путт прищурился, делая в уме нехитрые подсчеты. — Ты, Федотыч, с меня упыря кровавого не делай! Я чекистскую кожанку надену и во внутренний двор к ним заеду. Рассчитываю, что охрана ворота перед знакомыми машинами с матросами внутри откроет.
— Ты что, всерьез? — тихо спросил Фомин, округлив глаза. Либо дерзость полнейшая, либо у Путта «башню» срывать начинает.
— Более чем. С глушителей мы их у ворот, без шума и пыли положим. Внутрь проеду только я один, а наш грузовик развернем на улице. В кузове ДШК установим, с ним Шмайсер останется и девушка вторым номером, ленту держать. Прикроют, если что. Я из кабриолета выпрыгиваю и даю назад деру! Вы с Поповичем прикрываете из автоматов. Уходим за здание и ждем взрыва.
— Ну, ты даешь, Путтяра! Предупреждать надо! — облегченно вздохнул Фомин. — А я уж было подумал, что ты смертником решил заделаться.