Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
Прибывшие летом из САСШ десяток самолетов с двигателями «Стюреван» оставили недобрую память. Американцы продали их по 12 тысяч долларов за штуку чехам. Те их облетали, и, живенько сообразив, что самоубийство грех тяжкий, тут же перепродали белой армии полдюжины аэропланов. Русским летать было почти не на чем, а потому самолеты сразу купили… но уже за 13 тысяч. Полетали пару раз, и тут же окрестили их «стервами» за непредсказуемость и ненадежность моторов. И будь сейчас опять эти «Стюреваны», Михаил категорически отказался бы летать, хотя его прямо-таки тянуло в голубую синеву неба.
— «Сальмсоны», — с придыханием вымолвил Сергеев. — Движок «звездой», в 265 «лошадей». Говорят, очень надежный!
— Ух, ты! — вместе с командиром восхитился и Вощилло.
«Мотор вдвое мощнее, чем у „стервы“. Расщедрились союзнички, мать их. А то все время гнилье норовили всучить втридорога. Штук пять получим, и то хлеб, будет на чем летать», — мысли стучали в голове радостным билом.
— Десять аэропланов предназначены нам, столько же передадут во второй авиаотряд. Еще пять будут в резерве, на случай потерь или поломок.
— Сколько-сколько?! — цифры ошарашили Вощилло, и он сразу подумал, что французы сволочи еще те — тянули с отправкой техники до последнего. Еще бы чуть-чуть, и катастрофа. Если бы не полковник Арчегов. И тогда все эти долгожданные самолеты попали в руки красным.
— То-то же, — подытожил Сергеев, понимая, что повторять цифру незачем — приятель и так хорошо ее расслышал. И продолжил говорить, сдерживая радостное возбуждение.
— В каждом из отрядов приказано сформировать истребительную группу, японцы передают по четыре «Ньюпора» и еще три в резерв. И еще получим бензин, запчасти, бомбы и оборудование.
— Откуда у них французские аэропланы? — удивился Вощилло.
— Я сам удивился, но военный министр пояснил, что делали их на островах по лицензии, и называли Ко 3. Надеюсь, что летать будут, хоть япошки их и мастерили. Французская все же конструкция. Но получим их, дай бог, только в феврале, вряд ли они торопиться будут.
— Ничего, нам «Сальмсонов» хватит, — Вощилло радостно потер ладони, хлопнул по бедрам. Много ли надо летчику для счастья?! Он прямо сейчас бы побежал к самолетам, если бы они уже стояли на расчищенной от снега взлетной полосе или в теплом бараке, что ангары заменяли.
— Хватит, — согласился Сергеев, и вкрадчивым голосом спросил:
— Хочешь в историю попасть, Миша?
— А что делать? — сразу насторожился Вощилло. — А то вместо анналов можно и в анал попасть! Это у нас запросто!
— Получим аэропланы, облетаем. Затем грузимся на платформы и идем до Нижнеудинска. Оттуда полетим парой к Красноярску. К императору Михаилу Александровичу для поддержки.
— Хоть сейчас готов! Был бы самолет!
— Будет, будет, — притворно взмахнул рукой Сергеев. — Только за эти дни про сон забудем, дел, сам знаешь, сколько стоит. Да и сам командующий с инспекцией послезавтра будет.
— Полковник Арчегов к нам прибудет?
— Ага. Спуску нам не даст, не надейся. Въедлив! — с нескрываемым восхищением отозвался Сергеев. Таково было отношение к возмутительно молодому, но талантливому командующему Сибирской армией. Или ненавидели, но втихую, сторонников данной позиции было немного, да и те «сычи»…
Иркутск
— Все готово, — бывший командующий НРА Политцентра Калашников говорил спокойным до жути голосом, вот только сцепленные до белизны костяшек пальцы могли бы поведать об ином. Хорошо, что его собеседник не мог этого видеть.
Это было не возбуждение — душа Калашникова клокотала яростью. Но Николаю Сергеевичу приходилось сдерживаться, ведь дешевая солдатская харчевня не лучшее место для встречи с товарищем по партии.
Они с Линдбергом сидели почти рядом, за грязным столом «забегаловки». Работа в эсеровском подполье многому их научила. Потому эсеры, демонстрируя равнодушие друг к другу, незаметно переговаривались краешками губ. Только здесь и сейчас они смогли встретиться — рядом с солдатскими казармами. Служивых в зале было множество — пообедать они могли исключительно в харчевне, ведь в холодном казенном здании из красного кирпича штрафникам по утрам и вечерам давали только кипяток с хлебом.
— Завтра в полдень, — тихо отозвался Линдберг. — Вологодский приедет. Он ваш, не промахнитесь.
— Сделаем, — прошептал Калашников и уткнулся в железную миску, неторопливо ковыряясь в ней ложкой. Перловка с мясом в глотку не лезла, что-что, а штрафников кормили днем хорошо. Но какая тут еда, когда ярость мщения колокольным звоном отбивала в мозгу только одно слово — «завтра».
— Иуду мы возьмем, у нас все готово, — донесся в ответ шепот Линдберга. И тут же заскрипела лавка, затем донеслось сытое рыгание с причмокиванием. Калашников скосил глазом в сторону, и в первое мгновение совершенно не узнал Марка Яковлевича. Типичный пролетарий в треухе и жеваном полушубке с испитым лицом, лишь только пронзительный знакомый блеск глаз сверкнул на секунду.
— Завтра, — прошептал Калашников и снова уткнулся взглядом в перловку. Неожиданно ему захотелось есть, и он принялся греметь ложкой, стараясь подхватить побольше кусочков мяса. На душе стало легче, ярость схлынула, уступив место ликованию. Ведь завтра все изменится — Вологодский и этот мерзкий иуда Яковлев будут убиты, жертвы их тирании отомщены, а партия снова выйдет из подполья и понесет слова правды людям. Партия вечна — выдержав колчаковщину, она переживет и жестокости арчеговщины.
И тут Калашникова снова захлестнуло яростью — он вспомнил, как избитый и истерзанный лежал на ледяном полу пакгауза. За окном слышался перестук колесных пар, а перед ним стоял этот полковник, что свирепее всех жандармов, вместе взятых.
Пережитое чувство дикого унижения неумолимо вырвалось из памяти и обрушилось на душу. Николай Сергеевич заскрипел зубами от гнева — такого прощать нельзя. Никогда! Этот полковник, а также его жена, что чешской подстилкой служила, должны ответить за все эти мерзости. Только тогда он снова почувствует себя нормальным человеком и не будет стыдиться смотреть в глаза товарищей по партии…
— Заканчивайте обедать, господа!
Зычный голос выдернул Калашникова от созидательных планов мести. Собрали в казармах штрафной роты каждой твари по паре, в основном разжалованных офицеров, хотя встречались и штатские. Командовал ротой, вот гримаса судьбы, бывший семеновский генерал Скипетров, что сейчас надрывал горло. Посмеяться можно — революционеры и отпетые черносотенцы в одной команде, в кошмарном сне такое не приснится. Загнали всех воевать под их паршивое бело-зеленое знамя.
Николай Сергеевич быстро доел кашу и, облизав ложку, засунул ее за голенище. За эту неделю он настолько втянулся в солдатскую лямку, что не замечал ни вони от немытых тел, ни дурного запашка в казарме. Пушечное мясо — штрафники — вся жизнь может уместиться в одну атаку на красные пулеметы. И не сбежишь, вон они, трупы незадачливых офицеров на сучьях висят, для пущей наглядности и поддержания дисциплины. Тоже хотели сбежать, но только китаезы бдят как церберы, за одного сбежавшего могут двух косоглазых запросто повесить. Но до сегодняшнего дня такого события еще не случалось…
Черемхово
— Выступление на Красноярск преждевременно, Федор Артурович. Нам пока не нужно торопиться. Железная дорога плотно забита чешскими эшелонами, требуется время на ее очистку. А потому необходимо продолжить подготовку батальонов, в пути это будет сделать невозможно…
— Я понимаю, Константин Иванович, — отозвался его собеседник, седоватый, рослый генерал явно преклонных, с точки зрения самого Арчегова, лет. Легендарному графу Келлеру зашкаливало за шестой десяток, но выглядел старик молодцевато, а глаза его прямо светились каким-то юношеским блеском. А уж здоров был, как медведь, и сложение такое же. Дуб прямо!
— Граф, завтра будут проведены учения, на которых будет отрабатываться атака бронепоездами при поддержке пехоты и артиллерии. Пока есть время, нужно наладить взаимодействие между частями. Потом просто не будет возможности для обучения. К сожалению, я не могу задействовать авиацию — новые аэропланы подойдут только через неделю, хотя есть надежда на лучшую работу железнодорожников.