Всё, что у меня есть

— Не знаю, — вздыхаю я. — Думаю, ее все равно не удастся от этого отговорить.
— Она немного поработает у нас в баре, — говорит Гейр. — Чтобы не витала в облаках.
— Она амбициозная.
— Она когда-то хотела стать поваром. Ты знала?
— Правда? Когда такое было?
— Но я ее отговорил. Она слишком умна, чтобы быть поваром.
— Но ты-то стал, — замечаю я.
Гейр пожимает плечами. Мы одновременно подносим бокалы к губам.
— У меня бы язык не повернулся назвать тебя глупым человеком, — говорю я.
— Я ведь очень люблю свою работу, — объясняет он.
Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
Я признаюсь, что мне ужасно надоел и весь этот рекламный мир, и люди, которые там работают, и необходимость писать глупые тексты.
— Да, понимаю, — кивает Гейр. — Ты слишком умна, чтобы тратить свою жизнь на рекламу. Майкен унаследовала интеллектуальные способности от тебя.
— И это ты говоришь только сейчас, когда мне уже пятьдесят пять! Но ведь именно ты хотел, чтобы я перестала быть журналистом-фрилансером и устроилась на постоянную работу.
Гейр улыбается. Он такой, какой есть. Я смотрю на него и понимаю, что, если бы мы познакомились заново, я бы постепенно открывала в нем те черты, которые так хорошо знаю.
— Так что же, это моя вина? — спрашивает он.
Я зарабатывала недостаточно. Я была не слишком предприимчивой, не слишком голодной. Мне нравилась жизнь журналиста с гибким графиком, но больше всего я ценила свободу и свободное время. Гейр начинал работу поздно, и я обожала время, когда Майкен отправлялась в детский сад и дома оставались только мы с Гейром. Мы могли сидеть на кухне и пить чай или кофе, или, бывало, занимались любовью днем. Я читала отрывки из текстов, которые писала, а он хвалил.
Я помню, как Гейр вешал жалюзи на кухне и распевал знаменитую «Let’s do it», подражая Элле Фитцджеральд. И как в середине нашего первого лета на ферме у Тронда Хенрика Гейр привез Майкен и сказал мне: «Знаешь, Майкен ходит по дому и распевает „Let’s do it“?»
Я предложила Гейру кофе, но он отказался. Тронд Хенрик как раз въезжал во двор с рулоном проволочной сетки и досками, словно хозяин, у которого полно дел.
— Неужели? — спросила я про Майкен.
— Я так понимаю, вы слушаете песни Коула Портера, — сказал он.
— Ну да.
— Мы с тобой тоже их слушали. Или я, — ответил он.
— И правда, — согласилась я.
Я и не задумывалась об этом. Я забрала с собой диск, когда уезжала, хотя он и не был моим.
— Ну, и что же мне теперь делать? — говорю я. На стенках бокала в три слоя застыла пена.
Я вижу, что Гейр хочет мне помочь, пытается придумать ответ. Но и вправду, что делать? Мне пятьдесят пять, у меня есть незаконченная диссертация, давний опыт учительской работы и еще опыт работы в рекламном бизнесе и немного в качестве журналиста. Мне следовало бы составить более четкие планы, поставить долгосрочные цели.
— Может быть, мне удастся снова устроиться в школу, — говорю я. Гейр смеется.
— Никогда не мог представить тебя в роли учителя, — признается он. И тут уже смеюсь я.
— А почему нет?
— Ты слишком нетерпеливая, сосредоточенная на себе, нечувствительная, незаинтересованная, негибкая, — перечисляет он с ухмылкой, и я улыбаюсь, поднимаю руку и бурно протестую.
— Стоп, — говорю я. Я готова расплакаться, хотя на сердце легко и хорошо, потому что я знаю, что рядом тот, кто готов выслушать мои жалобы и нытье, рядом Гейр. Но когда я представляю себе, как выкладываю ему, каково мне было два месяца назад после сообщения о смерти Руара, то ясно понимаю, что у его заботы и понимания, как и у моих собственных представлений о приличиях, есть пределы. Довольно.
— Ты несправедлив, — возражаю я. — То, что ты говоришь, звучит зло, я думала, ты лучше меня знаешь, у меня есть больше хорошего, чем тебе известно, это точно. Я была не таким уж плохим учителем.
Он снова улыбается. Потом встает и идет в уборную.
Ужасно хочется курить.
Я достаю мобильный телефон и вижу сообщение от Элизы с фотографией — она и Ян Улав. «Новые жалюзи повешены! Мы сидим на террасе и наслаждаемся вином. Спасибо за приятный вечер и вкусный ужин, надо будет повторить. Привет от Яна Улава. Обнимаю».
 
Через окно я вижу, как на улице какая-то женщина садится на корточки перед немецкой овчаркой и обнимает ее. Мужчина, который держит собаку на поводке, машет и уходит, ведя за собой овчарку, женщина поднимается и направляется в другую сторону. Мы с Гейром когда-то обсуждали, не завести ли нам собаку. Я предлагала легавую, Гейр настаивал на английском сеттере.
У нас не было серьезных разногласий, но мы перегорели. Еще мы обсуждали покупку летнего домика в Италии. Так много всего в моей жизни не случилось. Я не закончила учебу по основной специальности, мы не стали жить за границей, Майкен не ссорилась с младшим братом, а Гейр им не говорил: «Отправляйтесь каждый в свою комнату, если не умеете договариваться». Эйстейн, склонившийся надо мной в постели после рождения ребенка с подарками и поцелуями, — этого не было. Мы с Ульриком не сидели в пабе и не болтали о жизни. Я могла бы защитить диссертацию. Руар мог бы произнести речь на празднике в честь моего пятидесятилетия. Мы с папой не пошли в горы. С Майкен не поехали в Берлин. В какой-то период ее заинтересовала тема концентрационных лагерей и преследования евреев, возможно всего на один вечер; она ходила вокруг меня и делилась своими познаниями, задавала вопросы… «Ты знала, что слово „холокост“ пошло от греческого „сожженный целиком“? Как ты думаешь, что бы произошло с Гитлером, если бы он не покончил с собой?»
У меня на работе поджимали сроки, мне нужно было переписать статью о пищевых добавках. «Ты должна оставить меня в покое, — сказала я ей тогда, — позже об этом поговорим». Терье сказал, что ему нужна неделя, чтобы «прийти в себя», и это вывело меня из равновесия; работа не клеилась, не хватало сил ни на Майкен, ни на поддержание порядка в доме, ни на походы в магазин или приготовление еды. Мы с ней собирались поехать в Берлин. «Как человек должен ненавидеть себя, чтобы совершить самоубийство?» — спросила она.
Однако в моей жизни могло произойти и много ужасного, чего мне удалось в последний момент избежать. Я могла остаться с Бобом и так и ездить с ним в трейлере по длинной автостраде в Осердален, миля за милей. Остаться с Като и каждый день заводить в стойло лошадей. Представляю Като, который стоит с прихватками, достает из духовки лазанью, приготовленную из упаковки «Кнорр», и произносит: «Я открыл бутылку дешевого красного вина». Хотя Като, конечно же, так бы не сказал. Като сказал бы: «Я открыл вино». Я могла остаться жить на ферме с двумя детьми или тремя — Тронд Хенрик сам был как ребенок, он требовал от меня больше, чем две девочки, вместе взятые, а сам давал все меньше и меньше.
Однажды мы с Ниной и Толлефом обедали на Майорстюен, и они рассуждали о своих супружествах длиною в целую жизнь и о том, как им удалось так долго продержаться. Об этом спросила я. Они говорили приятные вещи, шутили над собой, это было занятно, я все время хохотала, вино лилось рекой; как давно мы не выбирались вот так посидеть вместе, только мы втроем.
— Трупе считает, что в отношениях самое главное — соблюдать баланс между тем, сколько ты отдаешь и сколько получаешь, — сказала Нина.
— А у меня выходит так, — подхватила я, — что в каких-то отношениях я только получаю, а в каких-то — только отдаю.
Толлеф и Нина засмеялись.
— Но ведь с Гейром получалось найти какое-то равновесие?
— Да, — я ненадолго задумалась, — или, скорее, мы оба только и делали, что отдавали, а потом перестали и захотели только получать, причем оба сразу. На этом все и закончилось.
В кафе, где мы сидим, заходит компания из пяти-шести человек, они садятся за соседний стол, похоже, все они студенты. Экран мобильного Гейра загорается, и я краем глаза замечаю, что это сообщение от Трины. Кажется, у него есть сотрудница по имени Трина.