Всё, что у меня есть
Каждая мысль о нас, которая приходит мне в голову, словно подтверждает правильность принятого решения о расставании.
Несколько дней назад я пробовала объяснить Гейру, что Майкен не хочет, чтобы ей в ланч-бокс много дней подряд укладывали бутерброды с колбасным сыром, что они ей надоели и есть много другого, с чем сделать бутерброд: козий сыр, вареная ветчина, арахисовая паста. Я стояла перед кухонным столом, передо мной лежали ломти хлеба, кругом крошки. Как будто я веду внутренний диалог сама с собой и мы друг друга не понимаем. И речь могла идти об очень простых вещах — о постельном белье, которое нужно поменять, об открытой пачке печенья; я говорила не задумываясь, интуитивно подбирала слова. В какой-то момент я осознала, что мои слова не имеют смысла ни для кого, кроме меня, и в душе зашевелился холодный ужас, и тогда у меня больше не осталось сомнений: все правильно и неизбежно, мне нечего терять, и ничего уже не стоит на кону.
Отбивные получились жесткие, бледные, больше вареные, чем жареные. Но Гейр ест без возражений и с аппетитом. И Майкен поглощает отбивные, даже несмотря на количество съеденных сладостей, это нас удивляет, Гейр не раз вслух обращает на это внимание.
— Взгляни-ка, как она ест. У нее проснулся аппетит к мясу.
Он сидит с таким гордым видом. Еще бы — Майкен ест свинину, а ведь до сих пор она признавала только сосиски, хлебцы и бананы и не желала есть ничего другого.
Я снова подливаю себе вино, я выпила уже больше половины бутылки. Гейр наклоняется вперед каждый раз, когда накалывает кусок мяса, открывает рот, поднося вилку с отбивной или картофелем в мясном соусе. Про овощи я и не вспомнила — их нет на столе. Почти всегда в моменты интимной близости я испытываю оргазм. Несколько раз я почти не замечала его — волны словно прокатывались внутри моего живота, и все — не больше.
Я помню квартиру на Марквейен, где мы жили с маленькой Майкен, до мелочей — словно я до сих пор там живу. Открытые вешалки для одежды в спальне, горшочки с выращенными травами на подоконнике в кухне, узкая панель стальной раковины, прикрученной к стене. Небольшой коврик на посудомоечной машине и баночка с цинковой мазью, которая постоянно падала за нее. Гейр резко отставляет в сторону стакан с пивом.
— Хватит, — произносит он, словно после ужина его ждет тяжелая работа в поле. Он медленно поднимается, пробегает взглядом по нашим вещам, оглядывает собранные коробки. Я тоже встаю, в голове проносится — мне потребуется железная выдержка и здравый смысл. Иногда мы не можем вспомнить, кому принадлежит та или иная вещь — книги, музыкальные диски.
Гейр проводит рукой вдоль рамы картины, которая точно принадлежит мне, она ему никогда не нравилась, и он собирается снять ее со стены. Теперь он наконец-то от нее избавится, и его стена снова станет голой, но он поворачивается, смотрит на меня в некотором замешательстве и снова возвращается взглядом к картине. Неужели ему нужна моя помощь или он хочет, чтобы мы снова что-то делали вместе, приподняли эту картину в четыре руки и аккуратно сняли со стены? Веранда погружается в сумерки. Я представляю себе, как произношу: «Гейр, мы не должны». И он остановится, обернется ко мне. Взглянет на меня вопросительно, и глаза мои забегают, нахлынут сомнения и сожаления. Передумать, вернуть все обратно? Или задать себе вопрос: «Чем это мы занимаемся? Зачем мы все это делаем? Неужели это необходимо?» Я не помню, когда и как мы приняли окончательное решение. Он снимает картину, в коленях у него что-то хрустит, потом он приседает и ставит ее на пол, прислоняет к стене. След от картины на стене едва заметен. Все мои коробки помечены маркером — «книги», «книги», «кухня». А Майкен стоит посреди кухни со штопором в руках и произносит срывающимся голосом: «Это чье? Это в мамину коробку положить?»
Все счастливые детства похожи друг на друга
Декабрь 2006
«Былесос», — говорит Фрёйя вместо «пылесос» и «радраждает» — вместо «раздражает». «Она так радраждает», — говорит она про Майкен, когда та дразнится. Она еще произносит «ошка» и «рук» вместо «ложка» и «друг». На часах четверть седьмого, и если я встану прямо сейчас, у меня еще останется время покурить в сарае после того, как покормлю кур. Вылезать из теплой постели и оставлять там Тронда Хенрика одного каждое утро — невыносимо, словно отдираешь пластырь от раны, но эта мука сладостная, я ведь знаю, что все идет по кругу — привычные дела, вся моя теперешняя жизнь. Тронд Хенрик еще не открыл глаза, но уже обнимает меня, и на какое-то мгновение я сдаюсь со страдальческим вздохом удовольствия. Когда я проснулась, первое, о чем подумала, были куры. Беленькую совсем затравили. Каждое утро, когда я вхожу в курятник, она встречает меня, взъерошенная и потрепанная, перья у нее на спинке часто измазаны кровью. Белый цвет как снег, красный — как кровь, Фрёйя назвала ее Белоснежкой. Сигри, курочка особой норвежской породы, в последние два дня уселась высиживать яйца, хотя они не были даже оплодотворены. Когда я пытаюсь забрать яйца, она яростно клюется, приходится даже надевать перчатки, чтобы их вынуть.
В оконном проеме переливается рождественская звезда. Я намазала и завернула бутерброды, сварила кофе, заливаю простоквашей мюсли в старых разномастных мисках. Фрёйя пришлепала босиком по голому полу, я беру в ладони ее ступню, она холодная. Майкен медленно спускается по лестнице. Фрёйя рассказывает, что сегодня они будут мастерить рождественские подарки в детском саду и что Симон испортил тот, что она сделала вчера. Это был домик с ниссе, стоящим в дверях.
— Ниссе говорил «Счастливого Рождества!», — произносит Фрёйя тонким голоском.
Она стоит на стуле на коленках в красных шерстяных рейтузах и с босыми ногами, на Майкен спортивные штаны с дыркой на коленке, через дыру видно, что она не надела колготки. Нам нужно выехать из дома не позже четверти восьмого, чтобы девочкам успеть в школу и детский сад, а мне — на работу. Майкен на шесть лет старше Фрёйи. Когда мы познакомились, Фрёйя еще спала ночью в подгузниках. Мужчина и девочка жили одни в квартире, где днем с огнем не найти сырного ножа или чистых полотенец, стол в кухне заляпан жиром, а туалет — жутко грязный. И у меня появилось огромное желание позаботиться о них, окружить их домашним теплом. И еще мне хотелось, чтобы у Майкен тоже была семья. Играть в «ходилки», смотреть кино, обед вчетвером, вместе ездить в отпуск.
На улице минус семь. Я сажусь на корточки и натягиваю на ноги Фрёйе носки.
— Надень колготки, — бросаю я Майкен. — На улице очень холодно.
У нее в волосах украшение из бусинок, подружка сделала его дома у Гейра вчера — две полоски по бокам головы.
— Это было испытание терпением, — радостно сказала Майкен. Каждый день после школы она отправляется домой к Гейру и ждет там, пока я освобожусь после работы.
Тускло светя фарами, по автомагистрали проезжает машина, утренние сумерки еще до конца не рассеялись. Всю осень держались заморозки, каждый раз, когда шел дождь, он приносил с собой мягкую погоду. Вдоль стены в гостиной все еще стоят коробки. Кажется, что мы никогда не закончим их разбирать. Там еще есть коробки, с которыми Тронд Хенрик переехал сюда от матери Фрёйи три года назад. Теперь придется разобрать все. Шапочка с выпускного, кожаная куртка отца, книги еще со студенческих времен. Военное снаряжение, пластмассовые фигурки жениха и невесты с его свадьбы с матерью Фрёйи, первые написанные им книги, черновики с карандашными записями, на обложке стоит: «Писатель: Тронд Хенрик Гульбрандсен». Он утверждает, что научился читать в четыре года. Он поговаривает о том, чтобы купить веревочные качели и гамак для гостиной на втором этаже.
Я слышу, как Тронд Хенрик спускает воду в туалете на втором этаже, бачок протекает, и каждый раз, когда кто-нибудь спускает воду, на полу скапливается маленькая лужица. Потом он снова ложится в постель.