Всё, что у меня есть

Нам нужно успеть в магазин прежде, чем он закроется.
Я не хочу стареть в одиночестве.
Я зарываюсь носом в его шею и нахожу его руку, провожу по пальцу с недостающими фалангами, но он высвобождает руку, чтобы стереть потеки теста тыльной стороной ладони. Во мне растет непреодолимое желание спросить его — сколько раз ты, Гейр, мыл туалет? Я размышляла об этом, когда сидела на работе, намазывала тресковую икру на бутерброды, пыталась следить за развитием событий в сериале по телевизору. Словно в этом и состоит моя ущербность — я одна мою туалеты. Нависаю над унитазами и тру, и тру.
Вчера Бритт спросила меня, почему мы с Гейром все-таки решили расстаться.
— Я пока не поняла этого до конца, — сказала она. — Убейте меня, если я ничего не чувствую, или не слышу, или неспособна услышать.
— На этот вопрос никогда нет очевидного ответа, — сказал Бобо, поднялся и подлил мне еще вина, а Сюзанна кивнула.
Когда Майкен было пять или шесть лет, мы как-то возвращались домой из парка Тюсенфрюд, начинал накрапывать дождь, дворники в машине не работали. Майкен устала, наелась сладкого и пребывала в своем обычном состоянии, когда она знала, что больше не о чем беспокоиться, некуда стремиться, — пассивная, равнодушная. К ней было трудно подступиться, что-то сказать ей, заставить общаться, когда это не приносило ей никакой выгоды. Садись в машину, Майкен. Пристегни ремень. Не пачкай машину своим слэшем. В этих фразах не было причин для явного протеста или бойкота, так что она выполняла все, но нехотя и нога за ногу. Я была недовольна, Гейр тоже помрачнел, или ему было все равно. Я сидела в машине и рисовала в своем воображении картину того, как мы приедем домой с Майкен. И представила, что будет, когда Майкен отправится наконец в постель, и в этой мысли не было ничего позитивного. А потом меня внезапно пронзила мысль о том, как будет, когда Майкен уедет из дома и останемся только мы с Гейром вдвоем, и потом мне уже не хотелось думать.
Майкен раскладывает на столе блюдца, приносит клубничное варенье, сметану и сахар, снует туда-сюда — ложки, стаканы. Не стоит многого ожидать от восьмилетней девочки, которой позволили подать на стол свежеиспеченные вафли, но энергичность и целеустремленность ее движений заставляют меня думать о том, что на плечи ребенка взвалили непосильную ношу, возложили на него ответственность за наведение порядка, спасение всей семьи и она справляется, как может. Но у Майкен в голове гуляет ветер, она хочет, чтобы в ее жизни находилось место только для радости и веселья — как можно больше и желательно немедленно. Гейр протягивает ей блюдо с вафлями, Майкен берет его и торжественно несет на стол.
Мы обманываем ее, позволяя ей быть такой радостной, гармоничной и безмятежной, мы не рассказываем ей, насколько болезненно и грустно то, что происходит, и как это повлияет на ее взросление и будущее. И я думаю о том, какой была бы моя жизнь, если бы не появилась Майкен. Как ни крути, Майкен — это обуза во всех возможных смыслах, но я не могу больше представить себе жизнь без этой обузы, без всех моих способов справляться с ней и всех попыток обуздать или избежать ее. Жизнь без этой обузы — словно бездонная пропасть.
Не все идет как надо: мы не успели в магазин, он закрылся раньше из-за пасхальных праздников. Я была настроена приготовить как минимум отбивные из ягненка, а в лучшем случае — что-нибудь из мяса ягненка, если не запечь целую ногу. Гейр теперь почти никогда не готовит дома.
В морозилке так много всего, я даже не могу разглядеть, что там — упакованное в заиндевевшую пленку и фольгу. Что мы будем делать со всем этим? Со всем, что хранится в кладовке внизу, в ванной? Со всем, что меня окружает со всех сторон? Я думаю о том, что будет через полгода, где мы все будем? Когда я устроюсь на Хельгесенс гате окончательно, Майкен перейдет в четвертый класс, и я должна буду помогать ей с уроками. Предстоящие заботы и огорчения кажутся пустяками. Родительские собрания в школе одновременно с какими-то вечеринками на работе. Дырка на коленке новых джинсов Майкен.
 
Я достаю замороженный сверток со свиными отбивными, соскребаю лед, пока не добираюсь до замороженного мяса, снаружи какая-то белесая бахрома; сколько времени эти отбивные тут пролежали, покрытые льдом и изморозью?
Я прячу пасхальное яйцо для Майкен под диван, за корзинку со старым вязаньем — ее мне тоже нужно не забыть, когда буду собирать вещи. Отбивные с шипением оттаивают на горячей сковороде, и в запахе жареной свинины чувствуется безграничная грусть — в нем сразу и лето, и Рождество, и все годы, что я провела с Гейром. Мы собирались пойти в горы, поехать на Сицилию или Сардинию. Когда я встретила Гейра, он был загорелый и бородатый, только что вернувшийся с Сардинии с невероятной жаждой жизни и радости от всего вокруг — меня, свежих продуктов, хорошего вина, качественных соусов и интересных путешествий. Он рассказывал полные драматизма истории о том, как потерял часть пальца: он ходил в учениках на Королевском судне и упал, когда спускался по трапу с блюдом в руках. Палец оказался зажатым между острым краем блюда и стальной стеной. Абсолютно все казалось невероятно привлекательным.
Майкен отыскивает яйцо в течение каких-то двух минут.
— Это было не трудно, совсем легко, я его сразу увидела! — кричит она.
Разочарованная из-за того, что поиски так быстро закончились, что мне не нужно больше напрягаться, что я недооценила ее и что Гейр развалился, полулежа, на диване, со своими длинными праздными руками и с ничего не выражающим лицом. Никакой инициативы, воли или радости, печали или отчаяния.
— Кто-нибудь хочет попробовать? — спрашивает Майкен, крепко прижимая яйцо к животу, и Гейр протягивает к ней бесконечно длинную руку и берет одну или несколько конфеток и кладет себе в рот.
Я открываю бутылку красного вина, Майкен ест конфеты, картошка варится. Гейр смотрит старую видеозапись, на которой Майкен учится кататься на велосипеде. Он сидит с камерой, зажав ее между ладоней, и вглядывается в крошечный экран. Майкен едет, виляя, по грунтовой дорожке, а я бегу сзади, согнувшись в три погибели. За кадром голос Гейра: «Еще раз! Еще раз!» Он снова и снова запускает запись, и каждый раз раздается его голос: «Еще раз! Еще раз!» В какой-то момент слышен мой смех и визг Майкен. В кадре мелькает часть моей груди, подчеркнутой тканью свитера, широкая улыбка — тогда я была счастлива. Кроны деревьев попадают в кадр, солнце вспыхивает, и все становится белым. Тогда Гейр был счастлив. И Майкен. Она-то всегда счастлива.
Отпустить его прочь в другую жизнь со всем, что он знает обо мне.
Майкен склоняется над Гейром и заглядывает в объектив камеры.
— Я помню, что я упала, — говорит она.
Да, падение за падением, ссадина и опухшая губа, пластырь на пластыре, а сверху еще пластырь.
Я подливаю себе вина.
Картошка сильно кипит, я уменьшаю температуру на плите, и вода в кастрюле постепенно перестает пузыриться. Я накрываю на стол, мы купили желтые салфетки, я кладу и их.
Гейр задремал на диване, держа камеру на коленях, я прошу Майкен разбудить его.
— Мне так весело каждый раз, когда я смотрю эту запись, где Майкен учится кататься, — сказал он как-то года три назад, и я развеселилась оттого, что он сказал это: в его веселости была уверенность в будущем и в отношениях, и, главное, — в себе самом.
Гейр продолжает пить пиво вместо красного вина, которое я открыла специально к отбивным, и даже этот факт заставляет меня думать, что между нами уже ничего не может быть. И у меня это не вызывает ничего, кроме раздражения и грусти. Словно порвалась между нами нить: мы больше не хотим одного и того же и не можем говорить об этом. И тогда в памяти всплывает многое другое. Как я просила Гейра прибить к стене полку, а он категорически возражал против полок в принципе и картин тоже, он хотел, чтобы стены оставались голыми. Или когда я поцарапала паркет, из-за чего он страшно рассердился и потом долго ругался. Разногласия прошлым летом по поводу того, куда нам ехать отдыхать — в Грецию или Италию. То, каким тоном он произнес: «Я не выношу греческую кухню», как будто этот аргумент был решающим.