Всё, что у меня есть

Она ослабляет ремешки на подпруге, та скользит и повисает под животом у Табриса. Я чувствую, как занемело во рту, как будто после настоящего поцелуя. Все тело пытается понять, что произошло. Или не произошло.
— Хочешь прокатиться на Небожителе? — обращается ко мне Като.
— Не думаю, что успею, — отвечаю я, — у нас в гостях тетя.
Он наблюдает за тем, как я ставлю метлу рядом с поддоном для воды, широко улыбается, и я вижу ряд желтых кривых зубов. Рагнхильд выходит из стойла, через руку перекинуто седло.
— Я могу немного погонять его, — говорит она.
Кошка по кличке Мирамис выпрыгивает из коробки и бежит прочь, котята отзываются дружным жалобным писком. Вчера Анна Луиза захотела посмотреть, сможет ли котенок сам найти дорогу к матери, и вытащила одного на бетонный пол. Малыш жалобно пищал, медленно переставлял лапки, прижимаясь животом к полу, и поднимал хвост, обнажая нежную розовую плоть. Почти сразу рядом с котенком, громко мяукая, появилась Мирамис и, схватив серый комочек прямо за голову, потащила обратно в коробку. Я сказала Анне Луизе: «Ты что, совсем дурочка?» Кажется, что чем больше людей чувствуют неприязнь к Анне Луизе, тем она становится несносней, а она ходит как ни в чем не бывало и делает вид, что ей наплевать. Но ей, конечно, не наплевать.
На веранде вкусно пахнет блинчиками. Халвор лежит в гамаке с журналом комиксов, Кнертен скулит на привязи где-то в зарослях рододендрона. Тетя Лив со стопкой тарелок направляется к столу. Муравьиная дорожка тянется с травы через две ступеньки веранды до липкого пятна пролитого сока — вокруг темной кляксы копошатся муравьи.
Тетя Лив подходит к Халвору, выхватывает комиксы у него из рук и легонько шлепает его по лбу, Халвор пытается отвоевать журнал. Тетя постоянно твердит, что он должен читать книги — «бери пример со своей двоюродной сестры, вот, смотри, как Моника много читает». Ну да, я читаю все книги Кристин, вот сейчас принялась за очередной девчачий роман. Кнертен смотрит в мою сторону и скулит, привязь натянута как струна. Я подхожу и треплю его по холке. Ему нравится запах лошадей, он лижет мои руки.
Мама все еще лежит и не заметит, что я не приняла душ после конюшни. Я переодеваюсь в футболку и джинсовую юбку и тщательно мою руки. Мама знает, когда я опаздываю в школу, когда таскаю из шкафа шоколад, когда покупаю сладости по пути на каток, но она не знает ничего из того, что действительно имеет значение. О том, что у меня происходит в школе, как долго тянутся уроки. Что мне ужасно страшно переходить в старшую школу. Что в огромном мире так мало добра, но, в сущности, он не такое уж плохое место для жизни, и что я знаю, он — один, единственный, и другого нет и не будет. И ничего с этим не поделаешь.
Мы сидим в тени дома, ветер стих, в воздухе разливается тишина. Мама поднялась с постели, надела блузку с воротничком и короткими рукавами и голубую юбку. Тетя Лив наливает себе добавку томатного супа. У Элизы французские косички — тетя постаралась. Кнертен лежит без движения под папиным стулом.
— Где Кристин? — спрашивает папа.
— Она придет домой к четырем, — отвечает тетя Лив.
Папа смотрит на часы. Тетя Лив собирает суповые тарелки и несет их в дом.
— Ну что, Халвор, готов к школе? — спрашивает папа, и Халвор пожимает плечами.
— Более-менее, — отвечает он.
— Здорово, что у нас в этом году уже будут отметки, — говорю я. — Интересно, что у меня выйдет по норвежскому.
— Тебе нужно подтянуть математику, — папа поворачивается к Халвору.
Очевидно, что у Халвора так себе с оценками, но его это совершенно не волнует. Папа помогал ему летом с математикой, но Халвор занимался без особого желания.
Тетя Лив появляется снова с тарелкой, полной блинчиков.
— Сядь, Моника, успокойся, — говорит Элиза. Я беру блин двумя пальцами и кладу его на тарелку.
Мама берет стакан и пьет воду. От клумбы с розами доносится пчелиный гул. Стройные длинные ноги Элизы скрыты под платьем — ряд мелких кнопок спускается от маленького воротника до линии бедер. Халвор надел короткие джинсовые шорты со светло-голубой бахромой по краю, на ногах заметны длинные темные волосы. Мама поливает блин малиновым вареньем.
 
— Тебе лучше? — спрашивает папа и касается маминой руки. Мама кивает.
— Хорошо, что у тебя появился аппетит, — говорит папа.
— Супа поела совсем чуть-чуть, — отвечает мама. — Не люблю супы из пакета.
Я беру очередной блин, мама переводит взгляд на меня, потому что я тянусь за малиновым вареньем через весь стол. Элиза спрашивает папу, решили ли они насчет дачи на осенние каникулы. Голова Кнертена выныривает у меня между колен, я отрываю кусочек блина и даю ему, папа смотрит на меня укоризненно.
— Потому что, если нет, мы могли бы поехать туда с Ранди.
— Одни? Там же печь, которую надо топить, и газовая плита.
— Ну, с этим-то мы справимся, — отвечает Элиза.
Халвор, когда ест, в тарелку не смотрит. Однажды на зимних каникулах, когда тетя Лив отправилась в Берген с подругой, он приехал к нам в гости, и мы с Анной Луизой взяли его с собой покататься на коньках. Халвор тогда упал и ударился головой, у него было сотрясение мозга. Потом он сидел на кухне в зимних штанах, и его рвало в ведро. Мама позвонила отцу на работу, чтобы он пришел домой и отвез Халвора в больницу. Пока мы ждали папу, мама начала чистить картошку, а Халвор сидел, привалившись к спинке стула.
— Как ты, Халвор? — спрашивала мама то и дело, счищая кожуру с картофелин. Накануне вечером я слышала, как мама сказала папе: «Он скучает по маме, он немного маменькин сынок».
Тетя Лиза расспрашивает Элизу о медицинском колледже. Позади у нее первый год учебы, осталось еще два.
— Ты уже делала уколы?
— Нет еще, — отвечает Элиза. — Но мы скоро будем.
Она рассказывает о студенческой жизни, о том, что в группе всего двое парней, которые, конечно же, в центре внимания.
— Они классные, да? — допытывается тетя Лив. Элиза прищуривается, улыбается и качает головой. Кончики пальцев у меня блестят от жира. Я замечаю, как по ногам Халвора пробегает дрожь.
— В любом случае, они не в моем вкусе, — отвечает Элиза. Я встаю и тянусь через стол, чтобы взять еще блин.
— Моника, неужели нельзя попросить кого-то передать тебе блюдо с блинами? — не выдерживает папа.
Но я уже подцепила блин двумя пальцами, кладу его на тарелку и сажусь на место.
— Ездить на лошади, которую мне дает Като, довольно рискованно, — говорю я, щедро поливая блин вареньем.
— О господи, сил моих больше нет об этом слушать, — говорит тетя Лив. Не глядя на меня, папа берет очередной блин, стараясь уложить его так, чтобы он полностью покрывал тарелку. Я касаюсь руки Элизы.
— Как думаешь, где фотография? — начинаю я. — Ну та, где вы с Ранди.
— Какая еще фотография? — спрашивает Элиза.
Халвор опускает взгляд в тарелку, вымазанную малиновым вареньем.
— Та самая фотография, — говорю я, — вы на ней еще в форме медсестер.
Во взгляде Халвора читается угроза, во всем теле нарастает напряжение, а вместе с ним еще ненависть, которую я прежде не замечала.
— А, эта? Ну, и куда она подевалась? — спрашивает Элиза.
Однажды в детстве, когда мы с ним играли на мусорной свалке, Халвор расстегнул молнию на брюках и показал мне то самое. Вот это было потрясение, я была готова смотреть на это снова и снова: цвет, размер, форма, к тому же оно могло еще расти и раздуваться, божежтымой.
— Ну, если тебе так уж интересно… — тяну я, обращаясь к Элизе, и улыбаюсь во весь рот, словно в моих словах есть что-то невероятно смешное, что заставит всех присутствующих изрядно повеселиться. Я сейчас как будто клоун, я могла бы еще прыгать на одной ноге, крутиться волчком. Свернутый трубочкой блин на папиной тарелке порезан, он похож на спираль, улиточную раковину, в которой переливается малиновое варенье. Папа спокойно держит в руке вилку. Никто не реагирует, кроме Халвора.