Без маски

— А может, он, напротив, поступил очень умно? — пробормотал мистер Берк. — Говорят, он проницателен и хитер как лис.
— Как бы то ни было, я велю достать с чердака и повесить в доме гобелены с изображением льва и единорога, не говоря уже о портретах Стюартов. Сейчас роялистам стало куда легче дышать, особенно землевладельцам.
— Мой отец, брат Генри и все другие изгнанники тоже скоро вернутся в страну! — объявила Велвет с ликованием в голосе.
— А мой сын, граф Девоншир, сможет вернуться со всей своей семьей в дом предков в Чатсворте. Это, без сомнения, один из самых великолепных домов в Англии. При правлении «круглоголовых» сохранить его в собственности семейства Кавендиш стоило немалых трудов.
— Я уверена, король вернет Ноттингем и Болсовер моему отцу, а брату Генри отдаст Уэлбек-Эбби.
— Очень надеюсь, что даже если это произойдет, ты не сбежишь от нас куда-нибудь на север? Королевский двор — вот лучшее место для красивых леди благородного происхождения.
— Разве я могу покинуть Лондон в такие удивительные времена? Магазины, моды, традиции, люди — буквально все самым волшебным образом изменится.
— Да, после десяти лет жизни под властью пуритан лондонцы от радости просто с ума сойдут!
— Да, несомненно, — закивал мистер Берк. — Но улицы, поверьте, будут не менее опасны для леди, путешествующих в одиночестве.
— Не напоминайте, пожалуйста, нам о том случае, мистер Берк. После того недоброй памяти дня, когда мы оказались в центре бушующей толпы, мы вели себя очень хорошо и сидели на Бишопсгейт почти безвыездно, — проворчала графиня.
— Мы принимаем ваше предупреждение к сведению, мистер Берк, но позвольте вам напомнить, что протекторы нынче не в моде, — со смехом проговорила Велвет. — Так что теперь мы с нетерпением будем ждать, когда королевский двор снова обоснуется в Лондоне. Жаль только, что принцесса Минетти к нам не вернется! — Велвет получила от своей подруги поразившее ее письмо, из которого явствовало, что Минетти отправляется в Париж, чтобы выйти замуж за младшего брата короля Франции (это был политический брак, устроенный ее матерью). — Но как бы то ни было, она будет жить во дворце в окружении роскоши, так что за нее можно только порадоваться.
Велвет приложила руку к груди, пытаясь унять сердцебиение, потом воскликнула:
— Ах, послушайте!.. Опять звонят во все колокола! Боже, как же мне не терпится снова увидеть Карла Стюарта!
Грейстил Монтгомери, сидевший в своем кабинете на Солсбери-Корт, взял со стола газету и, еще раз прочитав Декларацию Бреды, написанную Карлом Стюартом, едва заметно улыбнулся.
Это было написано для того, чтобы ободрить нацию и напомнить людям о монархических традициях.
В декларации говорилось, что ход событий меняется не волею случая и не сам по себе, но исключительно благодаря провидению. Так что Реставрация — не дело рук человеческих, но акт Божий. Вера, примирение и традиция обеспечат порядок в государстве. Карл предлагал полное прощение всем недругам дома Стюартов, за исключением тех, кого парламент сочтет недостойным этого.
Тут послышался перезвон колоколов в церкви Сент-Брайдз, и Грейстил сразу же подумал о Велвет.
— Сегодня утром она пребывает в состоянии счастья, сходном с экстазом, — пробормотал он со вздохом.
Через несколько минут принесли почту, и Грейстил первым делом вскрыл письмо с печатью своего отца. Читая то, о чем ему писал управляющий, он все больше хмурился.
«Лорд Монтгомери!
С прискорбием довожу до вашего сведения, что граф Эглинтон получил тяжелую травму, упав с лошади во время визита на ферму одного своего арендатора. По причине травмы, а также в связи с тем, что близится весенняя стрижка, милорд требует, чтобы вы вернулись домой со всей возможной поспешностью».
Грейстил обратил внимание на то, что стоявшая в конце послания отцовская подпись нацарапана такой слабой и нетвердой рукой, что ее почти невозможно было разобрать.
Поднявшись из-за стола, лорд Монтгомери собрался в считанные минуты; он решил, что должен непременно навестить отца.
 
Граф Эглинтон, лежавший на своей массивной кровати с высоким пологом, не скрыл облегчения, увидев входившего в его спальню сына.
— Как вы чувствуете себя, отец?
Он впервые в жизни выглядел больным.
— Плохо, очень плохо… — пробормотал граф.
Правый уголок его рта чуть приподнялся, так что могло показаться, что отец ухмыляется. Но Грейстил тотчас же понял, что вся правая сторона его тела была частично парализована.
— Отец, что мне сделать, чтобы вы почувствовали себя лучше?
— Начать фишку!..
Грейстил невольно вздохнул; было ясно, что отец не выговаривал некоторые слова.
— Начать стрижку? — догадался Грейстил. Он положил руку на плечо родителя: — Не волнуйтесь, отец. Я прослежу за стрижкой. Отдыхайте…
— Ты… ты… ты…
Граф сокрушенно покачал головой, после чего кивком указал на кожаный портфель, стоявший на прикроватной тумбочке.
Грейстил взял портфель и открыл его. В портфеле наряду с многочисленными деловыми бумагами оказалось и завещание отца, а также его последняя воля.
— Я спрячу все это в надежном месте, — заверил Грейстил прикованного к постели графа. — Между прочим, меня ждет управляющий. Так что если ты пообещаешь мне немного поспать, то я немедленно приступлю к стрижке наших овец.
Последующие три дня Грейстил проводил бесконечные часы в седле, наблюдая за стрижкой принадлежавших Монтгомери многих сотен овец, обитавших на десятках арендаторских ферм. На четвертый день, когда основная работа была сделана, он с улыбкой сказал управляющему:
— В последние дни мое уважение к долготерпению и выносливости отца сильно увеличилось.
— Да, верно, милорд. Уход за овцами — очень тяжелая работа, особенно весной.
Монтгомери потянулся и изрек:
— Но зато чрезвычайно прибыльная.
Уже был поздний вечер, но Грейстил все же пошел проведать отца и испытал немалое облегчение, увидев, что тот спокойно спит. После этого он отправился к себе в спальню и, вытащив из стола кожаный портфель отца, приступил к изучению находившихся в нем документов. Среди прочих он обнаружил свое собственное свидетельство о крещении, из которого узнал, что ему было дано имя Роберт Грейстил. Следовательно, Грейстил — не просто прозвище. Затем он извлек свидетельство о браке отца и матери, датированное двумя годами ранее даты ее смерти. Выходит, отец прожил без жены целых двадцать восемь лет. Хотя Грейстил совершенно не помнил мать, он не сомневался: будь она жива, отец никогда бы не превратился в такого властного и раздражительного человека.
Затем он тщательнейшим образом изучил контракт о помолвке, подписанный его отцом и графом Ньюкаслом. Это был документ, составленный и подписанный по всем правилам, то есть документ, обязывающий. В очередной раз подумав о Велвет, Грейстил расплылся в улыбке. Другой женщины он себе и не желал, и он по-прежнему намеревался на ней жениться. Он точно знал: без нее его жизнь будет неполной.
А потом Грейстил начал читать завещание. Документ подтверждал то, что он и так уже знал, а именно: со смертью Александра он должен был унаследовать титул и земли. Помимо земель майората и титула, ему также переходили все богатства рода Монтгомери. Читая привычный список владений семьи, он вдруг обнаружил в самом конце совершенно неожиданную приписку.
— Замок Болсовер! — в удивлении воскликнул Грейстил. — Но это, должно быть, ошибка, поскольку Болсовер принадлежит Уильяму Кавендишу, графу Ньюкаслу. — В этот момент он вспомнил, что все владения отца Велвет конфискованы Оливером Кромвелем. — Но даже если так, то вряд ли Старый Нолл передал часть владений Ньюкасла моему отцу.
Грейстил попытался найти хоть какие-нибудь документы, имевшие отношение к замку Болсовер, и, конечно же, нашел их.
Оказалось, что замок Болсовер после конфискации был передан в награду за верную службу Чарлзу Флитвуду, генералу армии парламента. Тремя годами позже Флитвуд продал замок Болсовер Александру Монтгомери за пять тысяч фунтов.