Не выпускайте чудовищ из шкафа (СИ)

- И денег бы не дал?
- Не на глупости.
- Что за глупости?
Недолгое раздумье. И все же Бекшеева сочли годным, чтобы сказать:
- Видел его. В лавке. Хомутовой.
- Поясни.
- Держит. Тут. Не из первых, но лавка чистая. На Малой Рыбацкой. Мыло хорошее. Гребни. Шпильки. Для волос всякие такие… разные. Штучки. Женские.
- И что он там делал?
А главное, что в этой лавке самому Сапожнику понадобилось?
- Есть у меня… - он слегка поморщился. – Знакомая… просто знакомая.
- Я не спрашиваю.
- Спрашиваешь. Женщина… отец не одобрит, - он подобрался весь, явно готовый защищаться.
- Я не обязан отчитываться твоему отцу. О твоих знакомых. И… может, ты зря? К нему так?
Волосы Сапожник стрижет коротко. А шрамы останавливаются на шее. И поворачивается к дому, который виден темной громадиной. Он слишком велик для одного человека. А Сапожник молчит. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Это мерное движение завораживает.
- Мальчишка с Хомутовой говорил. И каталоги лежали. Выбрал он что-то.
Подарок?
Явно для женщины. Для очень особенной женщины, на которую не жаль потратить три рубля.
- Он рубль оставил ей.
Четыре, получается.
- А где он взять деньги мог? – если уж разговор пошел. И Сапожник останавливается. Выдыхает. Кажется, говорить о других ему много проще.
…та его подруга, она наверняка из мещан.
Не лезь.
- Не знаю, - Сапожник покачал головой.
- А предположить? Теоретически. Вот… ты парень, который влюбился.
Смешок.
- И хочешь сделать даме подарок. Но не простой, не ракушку с берега, а что-то серьезное…
- Она не из своих.
- То есть?
- Девушка эта. Своим бы как раз ракушку. Или вот мыла… мыло стоит двадцать копеек. Тридцать, если совсем хорошее. С Большой земли.
Надо же, какая осведомленность.
- Ленты и вовсе десять, а если брать из тех, что в остатках, то и того дешевле. Гребни… самый нарядный – полтора рубля. С перламутром. Такие рыбаки берут, когда о намерениях заявить желают. Тут, - уточнил Сапожников. – И те, которые из местных, были бы рады.
- А он заказывал что-то из каталога?
- Дорогое.
- Может, просто сильно влюбился?
В пятнадцать-то лет иначе не бывает.
- Может. Но… не просто. Все влюбляются. Но обычно хватает того, что в лавке. А ему особый подарок. Кому?
Надо бы выяснить.
Или нет?
- Предположения?
Пожатие плечами. Стало быть нет. Интересно, почему Зима… хотя, она не знала, что парень был в этой вот лавке.
- Хорошо. А деньги? Допустим, он влюбился. И в девушку, за которой ухаживать не так просто. Верно?
Кивок.
- Но на подарок нужны были деньги. Отец бы ему не дал.
- Не на гребни.
- Именно. Тогда откуда он их взял? Вот ты, куда бы пошел?
Сапожник опять задумался.
- Не в рыбаки, - произнес он. - Это время. И от Яжинского бы не скрыть. Или сам бы понял, или донесли бы, что пацаненок в чужой артели. Тут свои. Разносчиком? Тоже нет. Тоже время. А у него и дома работы хватало.
- Значит, он нашел такую, которая не требовала много времени?
И приносила относительно неплохой доход, что уже навевает нехорошие мысли.
- Дерьмо, - с выражением произнес Сапожник. – Вот… придурок.
Мертвый.
Мертвый наивный мальчишка, с которым случилась большая любовь. С Бекшеевым вот не случилось. Не успел, наверное. Не считать же любовью Настасью Ольскую, с которой он в переписке состоял, а потом как-то вот…
А о жене и говорить не след.
Жена, она не для любви. Статус. Положение. И просто принято так. Нет, и вправду дерьмо.
- Контрабанда? – предположил Бекшеев.
- Лодка у него была, но… что отсюда возить кроме рыбы-то? – Сапожник поднял рубашку. – И сюда нечего.
- Зелья…
- Какие? Опиум тут в аптеке есть. Доктор выпишет, если надо. Да и… особо никто не балуется. Стимуляторы? Их попробуй достань. И денег стоят немалых. Кому их тут потребять?
Вот и Бекшееву тоже было бы интересно.
- А если наоборот?
- Нет, тут ни мак, ни прочие серьезные травы не растут. Климат не тот. Золото? Что с ним на Дальнем делать-то? Как и с камнями. А табак, вино и прочие штуки паромом проще. Лодка много не возьмет, да и… нет, Яжинский заметил бы, что лодку брали. Другое что-то.
 
Но что?
Проклятье. Как же не хватает информации. Просто катастрофически не хватает.
- Я порасспрашиваю, где Мишку видели, - Сапожник накинул пиджак. – Может, что и получится.
- Спасибо.
- Не за что. Ты… вроде нормальным кажешься.
Почти признание.
- И матушке поклон.
- Зайди, - попросил Бекшеев. – Она будет рада.
- Думаешь? – в голосе теперь звучало сомнение. – Я… не самым благодарным пациентом был. Да и сейчас характер не лучше. Тому, кто уже умер, тяжело возвращаться к жизни.
- Но иногда приходится.
- Ты это… Сомов порой орет, но в целом мужик неплохой. Будет давить, то и выпусти.
Куртку Сапожник поднял и тряхнул.
- Ты ведь не пьешь, - четко осознал Бекшеев.
- Я? А… нет. Это Барин у нас любитель. Но меру знает. А мне нельзя, - Сапожник постучал по виску. – Блок стоит… и не надо его трогать. А то мало ли.
Он переминался с ноги на ногу, уже явно тяготясь, что разговором, что обществом Бекшеева. И голова то и дело поворачивалась к дому.
Кто там ждет?
И ждет ли?
- Выпусти, - повторил Сапожник с нажимом. – Если мальчишка понял, то уберется с острова.
- А если нет?
Улыбка была широкой и радостной.
- Ну и сам виноват тогда… наши за ним присмотрят.
Это совсем не успокаивало.
- Я пойду?
И не дожидаясь ответа, Сапожник развернулся и как-то быстро заковылял к дому. Сейчас стала вдруг отчетливо заметна его хромота.
А ведь… могла ли она стать помехой? Или же… Бекшеев вот сумел как-то и вниз сойти, и подняться по скалистому берегу. Непросто. Больно. Но смог. А вот Сапожник?
В участок Бекшеев вернулся и спустился в подвалы, которые переоборудовали под камеры. Правда, судя по тому, что в одной камере стояли бочки, а в другой высилась стопка серых матрацев, с преступностью на Дальнем дела обстояли не ахти. Перед третьей камерой на стульчике устроился Барин.
- Доброго вечера, - вежливо сказал он и даже подняться соизволил.
- Караулите?
- Скорее приглядываю. Очень уж… беспокойный молодой человек, - голос у Барского был низким, обволакивающим. – И неуклюжий. Суетится. Падает. Бьется. Себе вредит. Как бы не вышло чего.
И столь искренняя забота в нем звучала, что Бекшеев даже почти поверил.
- Сволочь! – а вот княжич не спал. Он забился в дальний угол камеры, прижав к груди оловянную тарелку, будто желая за нею спрятаться. – Это все он! Думаете, вам с рук сойдет… да мой отец… он вас всех…
- Вдруг да самоубиться вздумает? – теперь в этом вот бархатистом голосе звучала надежда.
- Не дождетесь…
И княжич добавил пару слов покрепче.
- Уйти? - Барский умел чувствовать момент.
- Тут… поужинать где будет?
Чуялось, домой в ближайшее время попасть не получится.
- Можно в корчму позвонить. Наши там столуются. И кормят неплохо, и недорого выходит. Заказ сделать?
- Будьте любезны.
- Сюда? Или…
- Сомов вернется?
- Всенепременно.
- Тогда сюда.
- Позвонить?
- Сомову? Да, скажите, что я тут буду… ждать.
И вправду стоило переговорить, потому как эта суета, напрочь несвоевременная, изрядно выводила. Барский ушел. А вот княжич, поднявшись, как-то осторожно, бочком, приблизился к решетке.
Мда, в прошлый раз он выглядел куда целее.
- Где это вы так упали? – поинтересовался Бекшеев, опускаясь на освободившийся стул.
Теплый еще.
- Упал? Я не падал! Меня избили!
- Да что вы такое говорите, - Бекшеев покачал головой. – И как же так получилось?
- А то вы не знаете.
- Я знаю, что вы незаконно проникли в дом. И угрожали женщине. Слабой. Беспомощной. Ко всему герою войны… вы знали?