Все лгут

– Колумбия? – Мария морщит лоб и качает головой. – Колумбия, – повторяет она, намеренно растягивая слово, словно желая распробовать каждый слог на вкус. – Она закрывает глаза и внезапно снова их открывает, выпрямляет спину и складывает руки на столе. – Боже правый. Я знаю, кто она.
  
29
 
Я лежу в постели и смотрю в ореховые глаза Билли. Он наклоняет голову набок и поводит носом, а кудрявые уши дрожат от возбужденного ожидания.
– Sorry, никакой еды у меня нет, – сонно говорю ему я, подавляя отрыжку.
Пиа тихо смеется у меня под боком, а потом сбрасывает с себя одеяло.
Я смотрю на ее обнаженное тело, покрытое узором татуировок.
– Он что, снова хочет есть? – спрашивает она.
– Выглядит он так, будто хочет съесть меня.
– Да ладно тебе, он же ласковый, как ягненочек.
Она встает с постели и выходит из комнаты, даже не подумав одеться. Через несколько секунд – она, должно быть, не закрыла дверь в туалет – я слышу, как она справляет малую нужду. Вернувшись, Пиа останавливается в дверном проеме, рукой придерживаясь за наличник. Она сутулится, излучая при этом крайнюю степень уверенности в себе.
Я пробегаю взглядом по ее телу. Она красива: пропорционально сложена и в меру стройна. Кожа гладкая и загорелая. Наверное, татуировки, на мой вкус, крупноваты, но я не привередничаю.
Полагаю, что должен ощущать что-то типа мужской гордости от того, что уложил в постель такое юное и прекрасное существо – примитивное удовлетворение при мысли о том, что я все еще могу соблазнить женщину на двадцать лет младше себя. Но все, что я сейчас испытываю, – это скука и тошнота. Не по отношению к ней, а к самому себе.
Мой взгляд на ее тело, ее плоть – это взгляд алкоголика на пустые бутылки, бликующие в лучах утреннего солнца. Взгляд молодой женщины на только что купленную одежду, когда она подсчитывает в уме долг по кредитке, ломая голову, чем ей теперь платить за жилье. Взгляд игрока на бесполезные лотерейные билеты, на которых крестиком отмечены все неверные окошки.
– Гуннар Вийк, – произносит она с расстановкой, словно мое имя – название блюда, которое она только что приготовила и собирается предлагать гостям.
– Это я.
– Мне нужно идти наверх, к маме. Становится поздно.
– Иди.
– Не знаю, насколько близко вы знакомы, но Билли – ее сокровище. Если я не приведу его в ближайшее время, она может сильно распереживаться.
Я не упоминаю о том, что знаком с ее матерью ближе, чем она может себе представить.
С Пией я познакомился, когда ее мать укатила на автобусную экскурсию, смотреть «Сокровища искусства Центральной Европы». Она такое любит, Черстин. Высокая культура. Посещает выставки, ходит по театрам и в кино несколько раз в неделю. Пару раз она делала попытки затащить туда и меня, но мне это не интересно. Однажды я предложил ей посмотреть комедию в местном кинотеатре, но в ответ она рассмеялась и посмотрела на меня, как на дурака.
Так вот, пока Черстин обозревала сокровища культуры в Будапеште, Вене и Праге, ее дочь Пиа переехала в ее квартиру на четвертом этаже, чтобы присматривать за Билли, поливать цветы и оплачивать счета. Мы познакомились во время весеннего субботника, который организовало правление жилкооператива. То, что начиналось как невинная вежливая беседа, завершилось самым обыкновенным образом – в моей кровати.
Пиа в охапку собирает с пола одежду.
– Я приму душ.
– Валяй, – отвечаю я, встаю с кровати и накидываю старый халат, пояс от которого уже давно утрачен. Я направляюсь в кухню. Из ванной доносятся журчание воды и булькающие звуки, когда Пиа переступает ногами.
Я насыпаю кофе в кофеварку и запускаю ее. Через короткое время внутри что-то хлюпает, и горячая жидкость начинает капать в чашку. Билли стоит у моих ног и заискивающе заглядывает мне в глаза, медленно помахивая хвостом.
В дверь кто-то звонит.
Я не собираюсь открывать – что бы там ни было, это может подождать. Однако в следующий миг Билли стрелой мчится к двери, оглашая все вокруг безумным лаем.
 
Я запахиваю полы халата, выхожу в прихожую и отодвигаю песика с дороги.
– Тихо! – шиплю я на него, но Билли все так же заходится лаем.
Я открываю дверь.
– Привет, – говорит мне Черстин, протягивая пластиковый пакет с булочками. – Я подумала…
Умолкнув на полуслове, она озадаченно морщит лоб.
– Билли?
Билли выскакивает в тамбур и принимается возбужденно скакать вокруг нее.
– Билли? – повторяет она, переводя взгляд с меня на пса и обратно. – Что это значит? Почему…
За спиной хлопает дверь. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как из душа выходит Пиа. Бедра она обернула полотенцем. Груди и плечи блестят капельками воды, а волосы собраны в кичку на макушке.
– Мама? – вытаращив глаза, выдыхает Пиа.
– Пиа? Что, во имя Всевышнего, ты здесь делаешь?
Улыбка на лице Черстин гаснет, и накрашенный красной помадой рот сжимается в ниточку. Костяшки пальцев на руке, в которой она держит кулек с плюшками, заметно бледнеют.
– Жалкое существо, – бросает она, влепляя мне такую смачную пощечину, что я едва не теряю равновесие. Затем, повернувшись ко мне спиной, Черстин направляется к лестнице.
Билли бросает на меня полный сомнений взгляд, прежде чем со всех лап припустить вслед за своей мамулей.
* * *
Мы стоим перед роскошным особняком на улице Страндвеген в центре Стокгольма. Запрокинув голову, я разглядываю фасад, украшенный колоннами, ангелами и стилизованными лавровыми венками.
Крупные снежные хлопья ложатся мне на лоб.
– Нехило тут всего налеплено, – говорю я, повернувшись к Манфреду.
– А чего ты хотел? У них денег куры не клюют.
– Как у тебя?
Манфред, ничего не говоря в ответ, окидывает меня долгим взглядом. Он подходит к воротам и, стащив перчатку, прижимает пухлый палец к маленькой панели с кнопками.
– Какой код?
– Девятнадцать – двадцать девять, – отвечаю я. Начало великой депрессии. Эти цифры явно подходят всем в доме.
Манфред нажимает нужные кнопки, и дверь с жужжанием поднимается вверх.
Попав в холл, мы изучаем латунные таблички на стене и делаем вывод, что де Веги проживают на шестом этаже.
– Хорошенькое дельце, – говорю я, разглядывая стенные фрески в охристо-золотых тонах.
Манфред ничего не говорит, но насупленные брови выдают его озабоченность.
Порой мне кажется, что он испытывает дискомфорт оттого, что принадлежит к высшему сословию и живет в паре кварталов отсюда, в окружении обеспеченного меньшинства, которому не приходится в пятницу прикидывать, хватит ли зарплаты на кусок говяжьего филе или бутылочку настоящего шампанского. Большинство полицейских живут иначе. Основная их масса – так называемые «обычные люди». Вопрос, конечно, заключается в том, что вкладывается в понятие «обычный человек». Я вот не уверен, что хоть раз с таким встречался. Манфред во многих отношениях вполне обычен: он развелся, снова женился, растит маленькую дочь. Забирает ее из садика, ссорится с бывшей, борется с лишним весом.
Манфред вообще прост, как валенок.
Возможно, что ненормальный здесь я, хотя я, конечно, не желаю в этом признаваться.
Мы входим в лифт, внутри которого имеются кожаная банкетка и два зеркала в золоченых рамах. Манфред запихивает перчатки в карман и нажимает на кнопку шестого этажа.
– Так Амели де Вег – в Швеции? – уточняет он.
– Наездами. Но постоянно они с мужем живут в Швейцарии.
– А что с этой квартирой?
– Она в собственности у Казимира. Это ее сын.
Лифт, вздрогнув, останавливается. Мы выходим наружу, оглядываясь по сторонам. На площадке шестого этажа обнаруживаются две двери, на одной из которых висит табличка «фон Эссен», а на другой – «де Вег».
Манфред звонит в дверь, тут же принимаясь расстегивать пальто, которое ему тесновато.
Через несколько секунд дверь открывает мужчина лет сорока. У него густые волосы оттенка пепельный блонд и атлетическое телосложение. Одет он в джинсы и свитер из поярковой шерсти с дыркой на одном локте.