Все лгут

Она коротко смеется, обхватывает чашку ладонями и отпивает глоток кофе.
Из гостиной снова доносятся визги.
– Господи боже мой, – бормочет Мария.
– Ничего страшного, – ободрительно произношу я, словно сам ежедневно занимаюсь ничем иным, как присмотром за детишками, хотя с детьми я даже не заговаривал вот уже несколько лет.
Словно прочтя мои мысли, Мария спрашивает:
– У тебя есть дети?
Я качаю головой.
– Не сложилось.
Она пытливо смотрит на меня.
– Странно, – произносит Мария. – Мы же в самом деле много общались. Я имею в виду то время. И тем не менее так мало друг о друге знаем.
– Жизнь вообще странная штука.
– В точку.
Она замолкает, опустив взгляд в чашку, и на ее губах появляется легкая улыбка.
– Знаешь, я на тебя так злилась.
– На меня?
Она со смехом проводит рукой по своей волнистой шевелюре. В этом жесте мне чудится какая-то неловкость, словно Марии стыдно за свое признание.
– Но почему? – удивляюсь я. – Я плохо себя вел?
Новый взрыв смеха.
– Нет. Наоборот. Ты мне нравился, ты был хорошим. Спокойным, сочувствующим. Надежным маяком в том аду. Но потом ты вдруг пропал, и мне пришлось общаться с этой ужасной женщиной.
– Ты имеешь в виду Анн-Бритт?
Мария кивает.
– Она была как пороховая бочка, – соглашаюсь я. – Не знаю, что с ней сталось, даже не уверен, жива ли она. Ей, должно быть, сейчас под восемьдесят.
– Почему ты пропал?
Мария долго на меня смотрит влажными, почти умоляющими глазами.
– Я… – Слова слипаются в ком. Я пытаюсь вытолкнуть его, а он только прячется еще глубже у меня в груди. – У меня кое-что случилось, – отвечаю я. – Я…
Она наклоняется вперед, накрывает мою ладонь своей и заглядывает мне в глаза, словно догадываясь, как мне непросто.
Тепло ее ладони согревает, и в груди начинает шевелиться что-то, дремавшее долгие годы. Ее прикосновение так естественно – в нем нет чувственности, только сопереживание, и в отличие от всех прочих физических контактов, что были у меня с женщинами после ухода Ли, за это прикосновение мне ничего не нужно отдавать взамен.
Взгляд ее тверд, она как будто прозревает самую мою суть или, скорее, подводит меня к зеркалу, в котором я впервые за годы осмеливаюсь разглядеть себя – таким, какой я теперь есть.
Я делаю глубокий вдох, собираюсь с силами и пытаюсь подобрать нужные слова.
– Я пропал, потому что…
Из гостиной доносится очередной вопль. На этот раз это не шум веселья, а обуянный ужасом крик боли.
Мы вскакиваем со стульев и спешим к девочкам.
Старшая возвышается над младшей, распростертой на полу, и раз за разом лупит малышку по голове. Фатиновая юбочка взлетает и опускается в такт ударам.
– Чертова шлюха, – шипит она.
– Господи, Эбба! – выдыхает Мария, подскакивает к ней, хватает за руки и оттаскивает от младшей сестренки. – Что ты такое творишь?
– Она взяла мою…
– Драться нельзя! – восклицает Мария, опускаясь перед ней на корточки. – И говорить такие грубые слова тоже нельзя. Никогда! – добавляет она вдогонку. Потом Мария оборачивается к малышке. – Адриенна, как ты?
– Мне боооольно! Аааааооооуууууу!
Мария берет ее на руки и начинает тихонько качать, взад-вперед.
– Тш-ш, – приговаривает она, – тихо, мое сердечко. – Все прошло, ничего страшного.
Кто-то звонит в дверь.
Обернувшись, Мария встречается со мной взглядом.
– Ты не мог бы открыть? Это Николь, она пришла за девочками.
Я иду в прихожую и открываю дверь.
Снаружи стоит женщина лет тридцати пяти. Она ошеломительно красива. На ней меховая куртка и поношенные джинсы, которые сидят так туго, что кажется, будто они просто нарисованы у нее на ногах. Длинные светлые волосы густыми блестящими локонами спадают на плечи. Зрачки ее немного расширяются от удивления, когда вместо Марии она видит меня. За спиной гостьи виднеется черный паркетник – она не заглушила мотор, и со стереоколонки у водительского места в осеннюю тьму рвется музыка.
– Привет, – хихикнув, здоровается женщина. – Я не знала, что Мария ждет гостей.
– Гуннар Вийк, – представляюсь я, протягивая руку.
 
– Николь Боргмарк, – отвечает она, хлопая неправдоподобно длинными ресницами.
Она долго не прерывает рукопожатия, словно не желая отпускать мою ладонь. В следующий миг свободной рукой она хватается за дверной косяк, и лишь тогда до меня доходит.
Она пьяна.
Не просто выпила, она пьяна вдрызг, словно только что вылакала бутылку вина или весь вечер тянула коктейли.
Тут до меня доносится и запах – от нее несет спиртом.
– Я просто пришла. Забрать. Девочек.
Я делаю шаг назад и жестом приглашаю ее войти. Потом оборачиваюсь.
Мария и девочки уже вышли в прихожую.
– Мамочка! – кричит Адриенна, бросаясь в объятия матери.
– Эй, сокровище мое, – говорит Николь, гладя дочь по щеке. – Ты хорошо… – Николь пытается подобрать слова, и снова хихикает. – …провела время? – заканчивает она фразу.
Смерив Николь долгим взглядом, Мария скрещивает руки на груди.
– Ты приехала сюда на машине, Николь?
Николь пожимает плечами.
– У меня была встреча с клиентами. Пришлось. Но тут ведь всего пару сотен метров…
– Оставь машину здесь, – обрывает ее Мария.
– Но…
– Никаких «но». Заберешь ее позже. Или я могу подвезти вас до усадьбы.
Николь тихо смеется и качает головой. Потом, кажется, принимает решение.
– Пофиг. Могу и завтра ее забрать. Пойдемте, девочки.
Мы сидим в кухне.
– Я вижу, у тебя передозировка семейством Боргмарк?
Мария вздыхает, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
– Да уж, ты сам все видел, – говорит она, сцепив руки на коленях.
– Как давно это длится?
Мария качает головой.
– Годами. Я пыталась с ней поговорить. И с Томом тоже. Но это непросто. Мне кажется, она не хочет признаться в том, что у нее есть проблема, и списывает все на работу. – Подняв взгляд к потолку, Мария ненадолго умолкает. – Мне его так отчаянно жаль. Сначала умирает Ясмин, а теперь вся эта беда с Николь. Он заслуживает лучшего. И девочки тоже, разумеется.
– Ты звонила в социальную службу?
Мария трясет головой.
– Я позвоню. Если ничего не изменится к лучшему. Но лучше всего было бы, если бы Николь сама обратилась за помощью. А то, что произошло сегодня… – Мария кивает в сторону прихожей, – …полная ерунда. Я видела ее в невменяемом состоянии, практически бессознательном. Несколько недель назад я обнаружила ее всю в крови у подножия усадебной лестницы. От нее несло спиртом. Вероятно, она упала. Мне пришлось помочь ей помыться и наложить повязки.
– Я вынужден буду об этом сообщить, – говорю я.
Мария кивает.
– Это все хорошо, Гуннар. И ты хороший. Но позволь мне самой с этим разобраться.
– Это моя работа. Она села за руль пьяной, а это – преступление. А если я вижу, что дети подвергаются опасности, мой долг – сообщить об этом.
– Дай мне пару дней. – Мария смахивает со стола крошки от имбирного печенья. – Пожалуйста, – добавляет она.
Я ничего не отвечаю.
В кухне воцаряется тишина.
– Ну так, – вспоминает Мария, – о чем ты собирался мне рассказать?
Я смотрю на нее. Передо мной та же самая женщина, которой я только что собирался открыть свои тайны, та же самая Мария. Но момент упущен благодаря драке девочек и появлению Николь Боргмарк.
– Моя жена покинула меня. Как-нибудь в другой раз тебе расскажу.
Мария кивает.
– Мне пора, – говорю я. – Но вначале я хотел бы попросить тебя кое о чем. – Положив локти на стол, я соединяю кончики пальцев. – Те останки, что мы обнаружили… в германской лаборатории провели их анализ.
– И?
Она наклоняется вперед, упершись локтями в столешницу, а подбородком – в ладонь. В отблесках стеариновой свечи ее глаза сверкают.
– Они утверждают, что жертва была родом из западной части Латинской Америки. Вероятнее всего, из Колумбии.